Башня континуума. Король

faces-1724907_1920Империя мертва. Теперь ее раздирают междоусобицы. Тем временем на горизонте человечества возникает угроза, перед которой меркнут даже зловещие планы порождений Черного Триумвирата — Инженеров. А еще — возвращается Король…

Выйдет в середине 2017 года.

ПРОЛОГ И ПЕРВАЯ ГЛАВА ТРЕТЬЕЙ КНИГИ СЕРИИ «БАШНЯ КОНТИНУУМА»:

«БАШНЯ КОНТИНУУМА. КОРОЛЬ»

ПРОЛОГ

Белая, как алебастр, рука наследного принца Синдиката Крайм-О, сёгуна Садахару Моримото, перебирала мягкие светлые волосы Изменившегося, свернувшегося калачиком у него на коленях. В чистой рубашечке и выглаженных серых брючках со стрелками, Изменившийся выглядел точь-в-точь как симпатичный двухлетний мальчуган. Лишь черный, по-змеиному раздвоенный второй язык, мелькающий в розовой влажности маленького рта, выдавал его подлинную природу высшего не-существа. И еще – отливающая в синеву нездоровая бледность, которой несчастный малыш был обязан постоянному услад-плюсовому голоданию.

Показать »

Для не-существ услад-плюс был необходим точно так же, как кислород для людей, или вода для рыб. Хотя Изменившийся регулярно подвергался внутривенным впрыскиваниям синтетических заменителей услада, он все еще испытывал сильный дискомфорт из-за услад-плюсовой депривации, отчего порой становился капризным и даже… слегка неуправляемым. Не далее, как сегодня утром он приволок в постель Моримото оторванную голову одного из своих зазевавшихся дрессировщиков. Когда в шесть утра Моримото распахнул глаза в своей элегантной, обставленной в западном стиле, спальне, то сразу увидел на кремово-желтых стенах, одеялах и простынях мазки темно-красной крови. В центре огромного ложа Изменившийся играл с мертвой головой, как котенок с клубком шерсти. Пустые, будто оплавленные, глазницы, свидетельствовали о том, что, перед тем, как убить, Изменившийся выжег жертве глаза кислотой, которую выплевывал из особых желез, спрятанных в глубине его глотки. Привстав на подушках, Моримото протянул руку, ухватил не-существо за светлые вихры на затылке и хорошенько тряханул, заставив выпустить из зубов добычу. Мертвая голова в шлеме скатилась с кровати, подпрыгивая, как мяч для игры в боулинг, и закатилась под старинный комод.

– Парень, что стряслось. Ты ведь обещал, что больше не будешь убивать моих людей, – хриплым со сна голосом сказал Моримото, еще раз хорошенько тряханув своего чрезмерно бойкого питомца.

– Воспитатель ударил меня кнутом, – обиженно ответил Изменившийся трогательным, чуть шепелявым детским голоском, облизывая раздвоенным языком окровавленные губы.

– Ударил тебя? Почему? Что ты сделал?

Не-существо заскулило.

– Он сказал, я должен принять ванну… а я не хотел…

Убить человека для этой адской твари, вероломно скрывающейся под личиной худенького двухлетнего ребенка, было все равно, что прихлопнуть таракана. Вполне вероятно, Изменившийся и воспринимал людей, как назойливых насекомых. Он представлял новую, доселе невиданную, формацию не-существ. Пусть он не упустил случая лицемерно пожаловаться на скверное обращение, в действительности, удар электрокнута или плазмошокера для него был чем-то вроде легкой щекотки. Многочисленные тесты, проведенные над сородичами Изменившегося в Гетто научными сотрудниками Отдела Благонадежности, вполне наглядно продемонстрировали их устойчивость к широчайшему спектру ядов и вредоносных излучений, высочайшую толерантность к смертельно опасным вирусам и бактериям, отличную выживаемость при низких и высоких температурах, безусловно смертельных для прочих живых существ. Изменившийся был в состоянии пережить несколько попаданий в упор из лучевой винтовки, даже в голову, и полностью восстановиться через двое или трое стандартных суток – фантастическая скорость регенерации, о каковой могли только мечтать генетически модифицированные, напичканные боевыми имплантатами, элитные солдаты Синдиката, над усовершенствованием которых Крайм-О работала столетиями.

Чудесный маленький монстр, венец услад-плюсовой эволюции. Разве мог Моримото сердиться на него? Разумеется, не мог, даже когда вспоминал, что именно эта дикая тварь нанесла ему тяжелейшее увечье, откусив лицо. А вспоминал об этом Моримото всякий раз, когда смотрелся в зеркало и видел вместо лица кожаную маску, лохмотья слоящейся, пузырящейся кожи, натянутые на каркас из медицинской разновидности ультра-стали. В этот каркас были встроены сенсоры, без которых Моримото не мог ни слышать, ни видеть, а в его разорванное горло – сложная система серебряных трубок, без которых он не мог говорить, дышать и принимать пищу.

– И, все же, ты должен пообещать, что больше не станешь убивать моих людей. И, да, ты должен принять ванну и переодеться, – сказал Моримото.

После своей обычной прогулки по ночной столице Изменившийся источал густое амбре протухших объедков, дохлых крыс и убитых им бродяг. Не слишком гуманный способ избавляться от отбросов общества, но то был единственный приемлемый способ держать в узде его врожденные агрессивные инстинкты. Он был сотворен орудием погибели и разрушения. Еще в чреве матери Изменившиеся разрывали на части, убивали и пожирали единоутробных братьев и сестер. А сразу после рождения, случалось – и своих счастливых родителей.

Услышав нотации Моримото, ребенок наклонил голову и капризно наморщил кончик носа.

– А уточка?

– Будет тебе уточка, – проговорил Моримото, доставая из ящика прикроватной тумбы желтую пластиковую утку, без которой Изменившийся не мыслил водных процедур.

– Да.

– Примешь ванну, потом переоденемся и сядем завтракать. Впрочем, что касается тебя, ты, должно быть, уже сыт.

Нет, Изменившийся не ел человечину, зато обожал рыться в мусорных отбросах, выискивая лакомые кусочки и всякий раз поражаясь, почему люди выбрасывают столько хорошей еды. Но, поскольку сейчас стояла зима, и ночами температура падала до минус тридцати и даже сорока по Цельсию, этой ночью ему не удалось насытиться как следует. Он пожаловался Моримото, что вся еда в мусорных баках замерзла и сделалась твердой, как камень, и ему даже пришлось подраться за какие-то остатки тухлой пищи со стаей бродячих собак.

– Я бы съел еще что-нибудь, – шепотом сказал Изменившийся, ничуть не возражая, когда Моримото подхватил его на руки и понес в ванную. Сквозь запахи выгребной ямы и смерти пробивался чистый, теплый запах маленького ребенка, напомнивший Моримото о единственном сыне, Харуко, убитом десять лет тому назад мятежным губернатором Сэйнтом, проклятым певцом Красного Ангела, Отца Аваддона.

– Что ты хочешь.

– Я бы съел дыни, – тихо сказал Изменившийся, терпеливо дожидаясь, пока наполнится ванная, и Моримото добавит в теплую воду ароматические соли и мятный мыльный порошок.

В целом, Изменившийся неплохо переносил человеческую пищу, хотя невинные деликатесы вроде апельсинов и шоколада провоцировали у него сильное расстройство желудка – непонятно отчего. Его обмен веществ, строение внутренних органов, биохимия и физиология настолько отличались от всего, известного человечеству, что до сих пор даже оставалось до конца неясным – был ли он детенышем или взрослой, сформировавшейся особью. Возможно, он был ни тем, ни другим, а представлял собой личинку, нечто вроде аксолотля, способного при определенных обстоятельствах трансформироваться в некое Сверх-Не-Существо. Были ли Изменившиеся способны к размножению? Если да, какой плод мог принести подобный союз? Увы, пока у Моримото не имелось ответов на эти интересные вопросы. По крайней мере, до сих пор ни он сам, не воспитатели Изменившегося не замечали за не-существом какого-либо интереса к сексу. Когда он не отрывал чьи-то головы, то спал, свернувшись калачиком, или с удовольствием возводил башни из разноцветных кубиков, или хвостиком ходил за Моримото, выпрашивая какое-нибудь лакомство. Подобное поведение свидетельствовало в пользу версии о том, что он еще детеныш.

В таком случае, следовало признать, Изменившийся был несравненно умней любого человеческого ребенка. Всего за четыре месяца он практически в совершенстве, причем самостоятельно, овладел человеческой речью, причем не только японским, родным наречием высших чинов Синдиката, но еще и двумя официальными наречиями государства – уни-гаэликом и уни-глаголицей.

– Вы чем-то обеспокоены, господин? – спросил он, заметив, что сёгун напряжен и взволнован.

Моримото и впрямь нервничал перед предстоящей крупномасштабной военной операцией, главной задачей которой было освобождение Луизитании от ненавистных адептов дьявольского Культа. Приготовления велись последние полгода, с тех пор, как сам Моримото с приближенными вынужден был спасаться бегством в столицу, но в финальную стадию операция должна была войти именно сегодня, через стандартный час пятнадцать минут.

– Ты не должен лезть в мои дела, ясно? Мне надо работать, – сказал он раздраженно.

– Но я могу пойти с вами, господин? Я не буду мешать.

– Нет.

Изменившийся понурил голову, но смолчал. Чтобы смягчить свой резкий тон, Моримото потрепал детеныша по белокурой голове.

– Не обижайся, парень. Тебе будет неинтересно. Потом… когда я освобожусь… мы можем пойти, поесть мороженого.

Изменившийся не ответил. Моримото грузно присел на широкий черный бортик мраморной ванной и медленно повернул голову, когда внутрь заглянул кто-то из охранников.

– Господин Моримото, – сказал он, тревожно косясь на голенького Изменившегося, пробующего на вкус мыльную пену.

– Вы не должны – никогда не должны – входить ко мне без стука! – рявкнул Моримото.

– Я стучал, вы, наверное, не слышали, – проговорил охранник, почтительно отступая и униженно кланяясь. При том он не сводил опасливого взгляда с не-существа. – Не считаете ли вы, что всякий раз подвергаете вашу драгоценную жизнь чрезвычайной опасности…

– Нет.

– Господин, я бы не хотел напоминать лишний раз… рискуя вызывать ваш гнев… но он… откусил вам лицо…

– Помню, – сказал сёгун ровно. Он помнил. И вспоминал об этом десять или двадцать раз на дню, корчась в неописуемых припадках и яростных вспышках фантомных болей, терзающих несуществующие мускулы и нервы.

– Господин Моримото, мы, ваши преданные служащие, считаем, что эту тварь следует немедля изолировать и держать взаперти, в специальной клетке, под круглосуточным наблюдением…

– Убирайтесь, – спокойно велел Моримото.

Поскольку распоряжения сёгуна были для сотрудников Синдиката непреложным законом, заботливый охранник, не переставая почтительно раскланиваться, немедленно удалился, а вместо него явился другой, впрочем, абсолютно неотличимый от первого. Все они были на одно лицо. На одно лживое, фальшивое, обманчиво улыбчивое, подобострастное лицо. После того, как в прошлом году Синдикат лишился полного контроля над копями услада-плюс, и теперь был близок к тому, чтобы потерять и оккупированную культистами Луизитанию, могущественная и процветающая криминальная организация, созданная пять столетий тому назад предками Садахару Моримото, трещала и разваливалась по швам. Представители высшего руководства Синдиката считали, что Моримото начал терять хватку, что он выдохся и слишком стар, и именно на него возлагали ответственность за постигшие Крайм-О губительные катаклизмы.

Что ж, следовало признать, он и впрямь просчитался, не избавившись вовремя от Холлиса и не поставив на место директора Отдела Благонадежности другого человека, лояльного Крайм-О и не помешанного на услад-плюсовой эволюции и гражданских правах не-существ. И, разумеется, сёгун совершил катастрофическую ошибку, недооценив Культ и исходящую от него опасность в виде сотен тысяч безумных адептов, ожидающих возвращения Короля. Однако Моримото собирался исправить содеянное. Он хотел жить. И мстить. Мстить жестоко, хладнокровно, изощренно. Исходя из этих соображений водить с собой Изменившегося, пожалуй, было разумно и предусмотрительно. Кровожадный монстр, откусывающий головы и плюющийся серной кислотой, мог стать неплохим аргументом в схватке с вероломными соратниками, которые наверняка раньше или позже захотят избавиться от своего дорогого босса.

– Я передумал. Пойдешь со мной.

Изменившийся не ответил, но его умильная детская мордочка засияла от удовольствия. Длинный черный язык лизнул унизанную перстнями руку сёгуна. Охранник деликатным покашливанием нарушил эту трогательную семейную идиллию.

– Господин Моримото, как ваше самочувствие сегодня?

– Бывало и хуже, – сдержанно отвечал глава Синдиката, подушечками холеных пальцев коснувшись своего изувеченного лица и чувствуя под бугрящейся, слоящейся кожей стальную проволоку и серебряные трубки.

– Прикажете подавать завтрак?

– Да. Кофе. И дыню. И приготовьте мне одежду. И ребенку тоже.

Через час они были готовы, и, крепко взяв мальчика за обманчиво слабую детскую руку, в сопровождении своих секретарей, помощников и охранников, Моримото проследовал в переговорную, расположенную на втором подземном этаже своего столичного особняка. Пока он шел по коридорам, элитные солдаты Синдиката на своих постах подобострастно кланялись хозяину. В своих сверхпрочных лицевых масках и темно-серых ёрои, с глазами, клубящимися непроглядной тьмой, они выглядели похожими, будто клоны. Возможность видеть хозяина вызывала у них чувство сродни религиозному экстазу. Если бы сёгун приказал, они бы убили себя без раздумий и колебаний. Иногда он и приказывал. Исключительно забавы ради.

Но сейчас Моримото было не до милых шалостей. Когда он вошел в переговорную, там уже собрались его заместители и приближенные, вся верхушка Синдиката. Не удостоив подчиненных ни словом, ни взглядом, ни жестом, Моримото грузно опустился в мягкое кресло. Изменившийся тотчас забрался к нему на колени и свернулся клубком, как кот. Хотя в переговорной имелось в изобилии других мягких кресел, никто, кроме Моримото, садиться не стал. Служащие застыли, подобно статуям, и их гладкие лица выражали бесконечную любовь к боссу и животный страх перед его ручным монстром, который за секунду мог превратить человека в обезглавленный труп.

Впрочем, главу Синдиката и в лучшие времена крайне мало занимали чувства его служащих, а, особенно, сейчас, когда он напряженным взором всматривался в огромные Три-Ви экраны, на которые шла прямая трансляция с Луизитании.

Луизитания. Колыбель криминального спрута Крайм-О. Сточная канава Империи для одних. А для других – планета вечной радости. Главный и единственный город Луизитании представлял восхитительный, манящий мираж среди бескрайних красных пустынь, выжженных дотла светом двух оранжевых солнц. Заботливо укутанный пологом биокуполов, пурпурный и золотой, город греха пять столетий приветливо призывал в свои любящие роскошные объятия извращенцев, падших и просто любопытствующих всех рангов, мастей и степеней достатка. Робкие провинциальные туристы тратили деньги в дешевых борделях и недорогих наркопритонах. Влиятельные господа из столицы спускали миллионы золотых империалов в игорных домах и казино, и наслаждались порочными оргиями в номерах лучших отелей. Фонтаны здесь круглосуточно изливались не водой, а розовым шампанским. Здесь продавалось и покупалось все, что лишь могло измыслить человеческое воображение – самый грязный, самый запретный секс, самые сильнодействующие и экзотические наркотики, человеческие органы, самые причудливые и кровавые религиозные доктрины. В сердцевине этого бурлящего неонового Шеола возвышалась неприступным монолитом трехсотэтажная черная зеркальная башня – штаб-квартира Синдиката. Этот город принадлежал Синдикату, а, следовательно, лично Садахару Моримото. Жаль только, два стандартных года тому назад ситуация трагически переменилась, и теперь Луизитания принадлежала вовсе не Синдикату, а Культу Короля и многим миллионам его свихнувшихся адептов.

Вероучение Культа, изложенное в их разноцветных тоненьких брошюрках, гласило, что этот самый Король в незапамятной древности был кем-то вроде божества или пророка. От прочих угрюмых божеств и мрачных пророков он отличался на редкость благодушным нравом, любил выпить, поесть, хорошеньких женщин и вырубоны, а также обожал петь и танцевать. Его незатейливое эпикурейское учение в свое время нашло широчайший отклик среди народных масс. Однако затем с Королем что-то стряслось, и он бесследно исчез из подлунного мира. То ли вознесся, то ли отлучился в уборную, это оставалось до конца неясным, но факт заключался в том, что приверженцы Культа буквально со дня на день ожидали его возвращения. А, когда Король вернется, неверующих в него он испепелит, а верующих отведет в страну обетованную, чудный Грэйсленд.

Многовековая летопись человеческой глупости пестрела примерами еще более абсурдных и вопиющих религиозных доктрин, и, тем не менее. Тем не менее. Моримото взирал на улицы и проспекты родного города, запруженные сотнями тысяч людей в одинаково белых, бахромчатых ритуальных балахонах, и пытался понять, о чем они думают, что чувствуют. Хотя, похоже, они давно уже ни о чем не думали и ничего не чувствовали. Просто ждали. Ждали. Ждали Короля.

Поскольку культисты необъяснимым, но явным, образом располагали мощными техническими средствами, способными глушить спин-сигналы, изображение на Три-Ви экранах было весьма скверного качества, монохромным и зернистым, вдобавок, без звука, напоминая черно-белые немые фильмы, которые снимали задолго до создания Империи, падения Черного Триумвирата, гибели Старой Федерации и даже легендарной Последней Мировой Войны. Прескверное качество прямой трансляции лишь усугубляло ощущение сюрреалистического кошмара. Вид сотен тысяч людей, двигающихся абсолютно синхронно под песнопения Короля, многократно усиленное развешанными по всему городу громкоговорителями и динамиками, буквально гипнотизировал. Моримото поймал себя на том, что начинает притоптывать и прихлопывать в такт неслышимой, но невероятно навязчивой, музыки. Что за адский морок! Он одернул себя и бросил тяжелый взгляд на своих трепещущих заместителей.

– Насколько я понимаю, нет насущной необходимости в физической ликвидации всех сектантов. Достаточно взорвать главный Храм Культа на Рю де Лав и уничтожить треклятую поющую статую внутри. После чего сектанты в большинстве будут деморализованы и сдадутся на милость победителя.

– Да, господин Моримото, но, дело в том – мы обсуждали это неоднократно – улицы и подступы к Храму Короля заняты культистами. Их сотни тысяч… они находятся не в своем уме, необычайно агрессивны… и совершенно не дорожат своими жизнями, равно как и жизнями своих близких…

– Вы считаете, мои бойцы и солдаты генерала Вольфа не справятся с несколькими беспомощными, растерянными гражданскими? – осведомился Моримото язвительно.

– Нет, господин, но для того, чтобы просто подобраться к Храму, нам придется ликвидировать, по самым скромным расчетам, триста тысяч сектантов… а вероятность того, что они отступят или обратятся в бегство, учитывая их психическое состояние, крайне невелика…

– В самом деле? Тем хуже для них. Приступайте. Немедленно! Сейчас!

– Да, господин Моримото. Будет выполнено.

– Хочется верить, вы справитесь с этой простенькой задачкой куда лучше, чем в прошлый раз. Иначе… вы сами знаете, что я с вами сделаю.

– Разумеется, господин, – слаженно отозвались его покорные, насмерть запуганные, служащие. Да, они знали, прекрасно знали, что сёгун считал показательные казни самым действенным и здоровым способом поддержания железобетонной дисциплины. Моримото не гнушался вершить правосудие собственной царственной рукой. В свои шестьдесят семь, раздавленный смертью сына, измученный тяжелейшим увечьем и постоянными болями, он был уже далеко не тот, что в цветущую пору юности, и, все же, ему хватило бы тридцати секунд, чтобы при помощи старого доброго самурайского меча аккуратно нарезать человека тоненькими мясными ломтиками.

– Готовы? Тогда начинайте. Я не собираюсь сидеть здесь до вечера, – проронил он, не размыкая губ.

И тотчас по едва заметному мановению его царственной руки небеса раскололись, и на сектантов пролился огненный дождь. Засевшие на крышах и верхних этажах высотных зданий снайперы вели прицельный огонь по толпе, уничтожая наиболее крепких и здоровых сектантов. Элитные солдаты Синдиката, по своему милому обыкновению, просто убивали все живое, что находилось в пределах их досягаемости. Появившись на улицах будто из ниоткуда, они походили на серых волков, кромсающих стада белых, жалобно блеющих, овечек.

Сидя очень прямо, Моримото наблюдал за кровавой бойней, развернувшейся одновременно во всех районах города. Ему страсть как хотелось верить, что на этот раз и впрямь все получится. В конце концов, он действовал не в одиночку, а при поддержке генерала Вольфа и его бойцов, штурмовиков боевого крыла Народного Трудового Альянса. Правда, при здравом размышлении Моримото решил отказаться от плана уничтожения Храма прицельным ударом с орбиты. Культисты, видимо, предчувствовали подобный поворот событий, поскольку окутали свое святилище коконом силовых полей. Удар недостаточной силы мог лишь поцарапать Храм Короля, не нанеся зданию ощутимого ущерба. Удар достаточной силы, конечно, стер бы Храм с лица планеты… вместе с доброй половиной города, включая великолепные отели и казино, многие из которых представляли собой настоящие архитектурные шедевры. На восстановление инфраструктуры уйдут годы… уж не упоминая неисчислимые финансовые убытки.

Так что Моримото решил действовать… потихоньку. Он считал, будет вполне приемлемо, если его люди подберутся достаточно близко к Храму и разместят на прилегающих территориях брикеты Зет-пудры. Разумеется, и в этом случае вместе с Храмом на воздух взлетит квартал-другой, но в данной трагической ситуации он мог счесть это приемлемыми потерями.

Чуть позже глава Синдиката чрезвычайно раскаялся в своей щепетильности и неоправданной любви к старинной архитектуре. Но это случилось… чуть позже. Пока же дела шли неплохо. Его люди при поддержке опытных бойцов боевого крыла Народного Трудового Альянса неуклонно пробивали себе дорогу через бело-бахромчатое человеческое море. Культисты отчаянно сопротивлялись, но, кроме кулаков, зубов и проклятий, им было нечего противопоставить огню и стали. Солдаты резали, кромсали и рубили, не щадя ни женщин, ни стариков, ни детей, наряженных, как и взрослые, в белоснежные ритуальные балахоны. Люди примыкали к Культу целыми семьями, продавая имущество, опустошая банковские счета и отдавая тяжко заработанные честным трудом средства воротилам Культа. Ну, что ж. Они сами выбрали свою судьбу. Не будь дураком, и не будешь одурачен. Это первый закон. А второй состоит в том, что жизнь жестока и несправедлива.

Мертвым, холодным взором Моримото наблюдал за ходом военной акции. Пусть не из милосердия, но из эстетических побуждений он бы предпочел избежать этой грандиозной бойни, однако культисты оказались глухи к многократным и миролюбивым воззваниям властей Луизитании прекратить валять дурака и убраться подобру-поздорову с их территории. Моримото надеялся, что, после того, как Храм будет взорван, культисты угомонятся. Многих, как он рассчитывал, удастся отправить домой к их разоренным, страдающим семьям. Остальные с пользой проведут время, восстанавливая в прежнем блеске и величии разоренный ими же город.

– Чертовые тупые поющие и танцующие сукины дети… они сидят у меня в печенках…

Порой Моримото размышлял, не затеяна ли эта беспрецедентная афера кем-то из его льстивых приближенных – с элементарной и честолюбивой целью скомпрометировать сёгуна и самому занять место главы Синдиката. Но нет, нет, они были слишком глупы и трусливы для этого, а над возвышением Культа потрудился какой-то гений. Хотя на текущий момент руководители Культа официально были мертвы, Моримото это не успокаивало. Он знал, то были подставные лица, марионетки в чьих-то умелых руках. Подлинный вдохновитель Культа, скорее всего, пребывал сейчас в отменном расположении духа и добром здравии, безмерно разбогатевший на своем фантастическом предприятии, и, находясь где-то в покое и безопасности, насмехался над некогда всемогущим и непобедимым главой Крайм-О. Моримото знал, что, если когда-нибудь встретит этого гениально предприимчивого мерзавца, то сперва пожмет ему руку. А потом убьет самым мучительным способом из всех возможных. Возможно, для начала, заставит Изменившегося хорошенько обглодать этому ублюдку лицо…

Заплутав в черных лабиринтах своей ненависти, Моримото упустил переломный момент, когда операция из блистательной превратилась в катастрофически провальную.

– Господин Моримото, статуя…, – прошептал кто-то из его приближенных свистящим, недоверчивым шепотом.

– Статуя? – бессмысленно повторил Моримото.

– Статуя Короля покинула Храм…

– Вышла из Храма? Статуя?

Сперва эти слова показались ему бессвязным набором ничего не значащих звуков, но вскоре он и сам увидел на одном из Три-Ви экранов статую Короля, покинувшую святилище, служившее ей обителью на протяжении последних двух стандартных лет. Статуя, надо отдать ей должное, производила необычайно сильное впечатление. Отлитая из чистого золота высшей пробы, в триста футов высотой, с сапфировыми глазами и рубиновыми глазами, эта махина, очевидно, нашпигованная изнутри сложнейшей электроникой, двигалась с поразительной легкостью и грацией, танцевала, вращая бедрами и выделывая прочие пошлые па, а также залихватски играла на громадном золотом банджо. Ее появление вызвало у сгрудившихся возле входа в Храм культистов буйное ликование. Моримото растерялся. Что все это означало? Что еще задумали эти мерзкие бахромчатые людишки?

– Непонятно…, – пробормотал он, положив ладонь на затылок Изменившегося, – впрочем, это огромная ошибка. Давайте-ка вдарим по этой дряни хорошенько.

Однако ударивший в статую с небес столп белого пламени не нанес ей видимого ущерба, только заставил на секунду пошатнуться – как подвыпившего человека, притворяющегося трезвым – но тотчас статуя выпрямилась и вновь пустилась в пляс, подыгрывая себе на банджо.

Моримото не верил глазам. Полноте, да не сон ли это? А, если и сон, отчего он никак не мог проснуться?

– Увеличьте мощность орбитального луча!

– Мощность луча увеличена на двадцать процентов…

Второй орбитальный удар, нацеленный в статую, мигом обратил в горсти серого пепла тысячи сектантов и превратил в ржавую пустыню примыкающий к Храму обширный зеленый парк и четыре городских квартала, но проклятая статуя даже не почесалась. Более того, с несказанным удивлением Моримото осознал, что статуя напиталась энергией смертоносного плазменного луча. Она явно стала танцевать и двигаться раза в три или в четыре быстрей, чем раньше.

А потом случилось предсказуемое, но оттого не менее ужасное. Статуя запела.

Хвала богам, что из-за технических трудностей с прямой трансляцией Моримото с приближенными не могли слышать этого смертоносного пения, способного превратить их в слюнявые овощи даже на расстоянии в миллионы световых лет. Зато победоносную песнь Короля превосходно услышали безумные сектанты. Пение статуи подняло их боевой дух на недосягаемую высоту, превратив в берсерков, напрочь лишенных инстинкта самосохранения, восприимчивости к страданиям и боли, грохоту и ослепительным вспышкам светошумовых гранат, и ядовитым облакам слезоточивого газа. Гвардейцы Синдиката и штурмовики Народного Трудового Альянса, напротив, претерпевали неимоверные мучения. Пение Короля лишало их разума, заставляя бросаться на товарищей или кончать с собой. Снайперы прыгали с крыш и выбрасывались из окон высотных зданий. Пилоты боевых колесниц теряли управление, и над городом пролился метеоритный дождь дымящихся, горящих, взрывающихся прямо в воздухе крылатых дредноутов. Элитные солдаты Синдиката, в которых после десятилетий обработки практически не осталось человеческого, слабо реагировали на песнь Короля, но даже им оказалось не под силу справиться с бушующей толпой. Они убивали сотни сектантов, но на смену погибшим приходили тысячи и тысячи живых и разъяренных. Статуя Короля по мере сил помогала культистам расправиться с объединенной армией Синдиката и НТА – расшвыривала пинками облаченных в мокасины ног тяжелые бронемашины, сбивала взмахами золотых рук еще уцелевшие боевые колесницы, опрокидывала, будто детские игрушки, мобильные башни, оснащенные сверхскоростными турелями, успевая притом необычайно ловко уворачиваться от залпов плазменных орудий и самонаводящихся ракет.

Моримото повидал в жизни многое. Но такое? Нет. Такого он не видел никогда. На мгновение-другое он ощутил, как его рассудок будто трескается и соскальзывает в черную пучину кромешного помешательства. Бесстрастный металлический голос, проникая ему в голову через разъем информационного нейрошунта, в реальном времени информировал главу Синдиката о потерях в рядах организации. Моримото находился в столь плачевном состоянии духа, что был неспособен воспринимать детали, и мог расслышать лишь непостижимые, ужасающие цифры.

– Триста… пятьсот… девятьсот девятнадцать… четыре тысячи пятьсот…

Надежда на благополучный исход еще теплилась в нем. Отключение биокуполов – радикальное решение, которого он избегал до последнего. Специалисты Синдиката подготовились и к подобному повороту событий, но даже они не могли предсказать всех возможных последствий столь рискованного шага. Было ясно, по крайней мере, что эта мера означает для сектантов гибель от нехватки кислорода, солнечной радиации, ночных холодов, а также от когтей и зубов легионов вечно голодных пустынных хищников, которые хлынут в город, едва рухнут сдерживающие барьеры биокуполов. Еще две секунды спустя Моримото решился. Он покончит с Культом, даже если это будет означать бесславную погибель казавшегося вечным города греха.

– Пора прекращать это вульгарное шоу. Отключайте биокупола.

– Простите… сёгун… но нам докладывают, что пункты управления биокуполом тоже захвачены сектантами…

– Иисусе Сладчайший! – вырвалось у Моримото из насквозь прогнивших бездн его черной души. Но чужой Бог не услышал его молитв. А, если и услышал, то не захотел помочь. Ни самому сёгуну, ни его людям, ни сектантам. Последним, что увидел глава Синдиката перед тем, как оборвалась связь с Луизитанией, было громадное, сверкающее, будто облитое маслом, запрокинутое, оскаленное в усмешке, лицо статуи Короля.

После того, как погасли Три-Ви экраны, повисла долгая тишина. Никто не дышал и не шевелился. Моримото медленно разжал плотно сомкнутые челюсти. Из горла его исторгся звериный вой, прокатившийся эхом под сводами семидесятикомнатного особняка.

– Вольф… они обещали… что помогут… обещали мне…

Изменившийся встревожился и крепко к Моримото, будто силясь успокоить его взбесившееся сердцебиение и унять полыхающий внутри огонь.

– Успокойтесь, господин. Все они понесут заслуженную кару.

– Кару… заслуженную кару…, – повторил Моримото словно в горячечном бреду, выдыхая слова не изувеченным горлом, но самим своим агонизирующим существом.

Величайшим усилием воли он взял себя в руки. Не время было биться в истерике, выставляя себя на посмешище перед вассалами, которые только и дожидались очередного подтверждения его слабости. Он должен был действовать, причем незамедлительно. Решение пришло мгновенно. Он обратится к единственному человеку, который сможет сейчас помочь. К убийце своего сына. К певцу Красного Ангела, Отца Аваддона, мятежному губернатору Дезерет, Сэйнту. В конце концов, у Моримото имелось что предложить взамен. А потом –

Ну, потом… это случится потом, а пока сёгун нуждался в небольшой приятной разрядке после пережитого потрясения. С глухим смешком он отстранил от себя Изменившегося и заглянул в невинное детское лицо, в чистые, доверчивые голубые глаза.

– Начинай.

Изменившийся кивнул. Они понимали друг друга с полуслова. С тех пор, как Изменившийся попробовал на вкус плоть Моримото, их связало чувство, стоящее превыше любых обид и счетов, чувство, побеждающее любые сословные и биологические предрассудки, чувство, созидающее Империи и обращающие их в прах. И чувство это звалось – любовь.

– Я начну прямо с этой комнаты, господин.

– Да. И ни в чем себе не отказывай… сынок.

КНИГА ТРЕТЬЯ

АНАХОРЕТ ПУРПУРА

 

Год Третий: Чумы на пиру

 

МАРТОВСКИЕ ИДЫ-III

 

Можно ли перерезать горло бритвой Оккама?

 

Для Первого Консула Республики и председателя Народного Трудового Альянса генерала Винсента Вольфа, провал карательной операции на Луизитании оказался таким же сюрпризом, как и для его давнего старинного камрада сёгуна Моримото. В луизитанской мясорубке Вольф потерял убитыми и тяжелоранеными пятнадцать тысяч отборных штурмовиков боевого крыла Альянса, и еще пять тысяч числись пропавшими без вести. Связи с Луизитанией по-прежнему не было, а орбитальные корабли-разведчики транслировали черно-белые, немые кадры огромного города, затопленного от края до края белой бахромчатой биомассой. Это, само собой, были поющие, танцующие, ожидающие своего идола культисты. Среди них Вольф мог заметить и своих бывших людей, и гвардейцев Синдиката. Теперь, вместе с другими сектантами, они пели и танцевали, дожидаясь Короля. Наряженные в белые балахоны.

Черт знает, что это такое! Где сектанты вообще доставали эти свои балахоны? Сдирали с едва остывших тел мертвецов? Или же устроили подпольные цеха по пошиву своих дурацких ритуальных одеяний? Впрочем, в целом, Вольф считал, что беспокоиться не о чем и незачем более переводить впустую человеческие и материальные ресурсы. Через стандартный год-два сектанты вымрут сами от антисанитарии, эпидемий и голода. Ведь не могут они до бесконечности находиться на… замкнутом цикле самообеспечения? К сожалению, камрад Моримото не разделял оптимизма камрада Вольфа. Не далее, как этим утром, у них состоялась чрезвычайно неприятная и напряженная беседа, посвященная провалу операции по освобождению Луизитании. Моримото заявился к Первому Консулу прямо в кабинет. Прямо в кабинет, без стука, предварительной записи или хотя бы вежливой уведомительной записки, отправленной с почтовым голубем. Кто только пропустил его? Хотя попробовал бы кто-нибудь остановить главу Крайм-О, когда он торжественно шествовал куда-нибудь в окружении шести или семи сотен головорезов своей личной гвардии и, что куда хуже, двух сотен элитных солдат Синдиката. Предположим, последние выказали себя далеко не лучшим образом в том давнем происшествии на Дезерет и во время недавних событий на Луизитании, но Вольф не обманывался на сей счет. Причиной этих провалов послужило вовсе не несовершенство технологий Синдиката, а стечение неправдоподобно ужасных обстоятельств. Так что во избежание собственной мучительной кончины Первому Консулу пришлось принять дорогого камрада Моримото с распростертыми объятиями. Впрочем, радость встречи была далеко не взаимной. Моримото открыл двери в кабинет Первого Консула Республики, хорошенько пнув их носком невероятно дорогого ботинка. Черный, в остальном безукоризненный, костюм главы Синдиката, равно как и воротничок и манжеты его рубашки, был забрызган темно-красными пятнами. Хотелось верить, что это пятна соуса. Просто пятна томатного соуса, и более ничего.

– Господин Моримото…, – почтительно заговорил Вольф, поднимаясь из кресла, но сёгун был отнюдь не расположен к великосветским ригодонам.

– Сядьте, – рявкнул он, со столь оглушительным грохотом захлопывая двухстворчатые двери, что с потолка на рыжеватую макушку Вольфа опустилось молочное облачко штукатурки.

– Я…

– Сидеть! – рявкнул Моримото.

Генерал и сам был далеко не робкого десятка, и еще в бытность губернатором Южной Венеции прославился неимоверной жесткостью по отношению к политическим противникам, и, однако, от тона Моримото его пробрала дрожь. Вольф покорно уселся обратно в кресло и сложил руки на коленях, точь-в-точь как примерный школьник.

– Вам уже доложили о провале операции? – поинтересовался Моримото холодно.

– Да… рано утром… сразу же и доложили…

Тем же далеко не радостным ледяным январским утром 513 года Освобождения Вольфу доложили не только о провале операции, но и о том, что под влиянием прескверных новостей Моримото истребил верхушку Крайм-О, включая законных мужей своих девяти луноликих дочерей, сестер несчастного Харуко. Расправившись с излишне честолюбивой молодежью и ближайшими соратниками, старик, тем не менее, далеко не удовлетворил кипящую внутри неумолимую жажду крови. Разве разогрелся самую малость.

– Вы обещали мне, Вольф… ваши хозяева обещали и клялись мне…

– Мои… хозяева? Я не понимаю, о чем вы…

– Не валяйте дурака. Все вы понимаете!

Вольф сглотнул. Он не хотел беседовать о хозяевах. От этого у него начиналась головная боль, а к горлу подступала тошнота.

– То, что произошло… это неудачное стечение обстоятельств. Форс-мажор…

Моримото сложил руки на груди и переплел шалашиком унизанные перстнями пальцы, кончики которых слегка подрагивали. Ярость! Ярость переполняла и душила главу Крайм-О, как ядовитая змея, как багряная удавка.

– Знаете, как я обычно поступаю с недоумками, которые толкуют мне о форс-мажоре.

– Убиваете с особой, извращенной, азиатской жесткостью? – предположил Вольф.

– Точно.

– К примеру, окунув лицом в чан с пираньями?

– В том числе!

Первый Консул новорожденной Республики благоразумно воздержался от критики в адрес административного гения сёгуна. Момент был далеко не подходящий. Он все еще не терял надежды образумить Моримото.

– Понимаю, вы потрясены, и, конечно, в этом есть и моя вина, которой я вовсе не отрицаю, и, все же. Давайте взглянем на вещи хоть сколько-нибудь здраво. Культисты не могут до бесконечности существовать на замкнутом цикле самообеспечения, и, даже если мы не будем ничего предпринимать, в конце концов, эти жалкие цирковые уродцы просто вымрут от эпидемий, сопряженных с их… особенным образом питания.

Замкнутый круг самообеспечения! Какое лицемерное выражение! В действительности, это означало, что сектанты пожирают своих павших, предварительно превращая в сочную, аппетитную начинку для ритуального блюда Культа – Священного Гамбургера, согласно вероучению Культа – любимейшего лакомства Короля. Когда-то и генералу Вольфу довелось вкусить сей удивительный деликатес. Да, это было бесчеловечно, аморально, но вкус был божественным. Сочным, терпким, пикантным. А томатный соус! Рот Вольфа от сладостных воспоминаний непроизвольно наполнился слюной, немного пролилось наружу и капнуло на подбородок. Голос Моримото, резкий, как хлесткий удар кнута, привел генерала в чувство.

– Полюбуйтесь на себя, вы, животное! Сидите здесь, пускаете слюни! Тьфу! Сколько, по-вашему, это может занять времени?

– Не могу сказать наверняка. Мне следует посовещаться со специалистами. Не думаю, что ваши драгоценные сектанты протянут больше нескольких месяцев…

– В подобном, с вашего позволения, режиме, они преспокойно существуют уже полтора года! Пение Короля ввергает их в экстаз, в боевой транс. Быть может, я не обладаю всей полнотой информации, и под личиной Культа кроется крупномасштабный военный эксперимент? Разве – по неясным причинам – малость вышедший из-под контроля?

– Мне ничего об этом неизвестно, – ответил Вольф абсолютно правдиво.

То, что случилось дальше, стало для него неожиданностью. В два прыжка Моримото преодолел разделяющее их расстояние, ухватил Первого Консула за край бордового галстука, намотал на кулак и рванул на себя. Не ожидавший от искалеченного старика подобной прыти, Вольф с размаху ударился лицом о столешницу. Челюсти его лязгнули, из разбитой губы и левой ноздри потекла кровь. Рука потянулась к переговорному устройству, но Моримото успел раньше, очень сильно ударив генерала по пальцам.

– Не глупите. Еще одно неверное движение – и останетесь вовсе без руки. Прямо в вашей приемной, за дверью, сейчас находятся сорок человек моих элитных солдат. Если они вообразят, хоть на секунду, будто мне грозит опасность, то незамедлительно начнут принимать меры.

– Это невозможно, – прохрипел Вольф. Бывший дворцовый комплекс, ныне превратившийся в резиденцию Первого Консула, охраняли многие тысячи тяжело бронированных штурмовиков.

– Да. Раньше или позже ваши люди справятся с моими ребятами. Но, скорее, позже, чем раньше.

– Вы не посмеете…

Глава Синдиката рассмеялся коротким ржавым смехом.

– О? Многие думали, будто я не посмею. А я посмел! Эх! Посмотрите на себя! Ваш предшественник, конечно, был отвратителен, – сказал Моримото, подразумевая покойного Верховного Канцлера Империи Милбэнка, – но он-то, по крайней мере, был человеком! А вы – не человек! Вы – тупая обезьяна, горилла, невесть каким чудом втиснувшаяся в военный мундир! Homo, так сказать, sapiens neanderthalensis!

На редкость оскорбительно. Но правдиво. Генерал Винсент Вольф не был человеком. Впрочем, неандертальцем он тоже не был, невзирая на очевидное сходство с оным, например, покатый лоб, угрожающе низкие надбровные дуги и квадратный подбородок. Если в генерале когда-то и наличествовало нечто человеческое, то оно бесследно истаяло и затерялось в череде его многочисленных реинкарнаций, по поводу которых сам генерал находился в блаженном неведении. Раз в три-четыре месяца с ним приключались странные припадки. Он надолго терял сознание, а, когда приходил в себя, в течение нескольких мучительных часов не узнавал ни родных, ни заместителей, ни адъютантов, ни своих служащих, а, случалось порой, не помнил собственного имени. Лечащие врачи уверяли генерала, что он страдает редкой формой эпилепсии. Штука адски неприятная, но не смертельная при надзоре и тщательно подобранном лечении. Генералу приходилось им верить. А что оставалось делать? Правда о своем недуге, несомненно, прикончила бы его куда вернее самой изощренной лжи.

– Садахару… отпустите…

– Ох, будь у меня брови, я бы сейчас их приподнял, – протянул глава Крайм-О крайне язвительным тоном.

Вольфу надоело быть вежливым и уступчивым. Это было просто не в его обычае. Вдобавок, рука Моримото, вцепившаяся ему в загривок и продолжавшая крепко прижимать его голову к столу, причиняла генералу сильную, неподдельную боль.

– Вы, чертов спятивший старик! Поймите, вы вышли в тираж! Ваши замшелые методы руководства поставили Синдикат на край погибели! Вы безнадежно устарели, как и ваши хваленые, якобы непобедимые, супер-солдаты!

Моримото разжал пальцы. Когда он заговорил, голос его зазвучал неожиданно мягко и дружелюбно, будто бы он не буйствовал в кабинете всего пару минут тому назад.

– Да, что касается моих парней, тут вы, пожалуй, правы. Невозможно бесконечно эксплуатировать технологии семисотлетней давности, доставшиеся организации в наследство от Старой Федерации. Ничего. Мы поработаем над этим.

Вольф моргнул. Он сказал, что поработает над этим? Черт, это прозвучало весьма зловеще. Но разве что-то могло устрашить бравого генерала? Никогда! Сбросив с затылка крючковатую руку сёгуна, Вольф выбрался из-за стола, выпрямился, и сразу сделалось понятным, что он вдвое выше своего визави, и чуть ли не втрое шире в плечах. Элегантный костюм сидел на нем из рук вон плохо, так как генерал привык носить военный мундир. Не тратя время на долгие разглагольствования, Вольф сунул прямо под нос Моримото свой увесистый кулак.

– Бьюсь об заклад, если я разок-другой тресну по вашей лицевой конструкции, вам будет больно! Очень, очень больно! Может, вы даже умрете. Или я, в кои-то веки воздержусь от рукоприкладства, поступлю цивилизованно, и просто распоряжусь арестовать вас, судить и казнить!

– У вас духу не хватит, – проронил Моримото высокомерно.

– Может, и не хватит. А, может, и хватит. Не провоцируйте меня. Поезжайте домой. Выпейте горячего молока, посидите в кресле-каталке перед окном или чем там занимаются старики в вашем почтенном возрасте. Не путайтесь у меня – у нас – под ногами! Поймите, неважно, что вы скажете или сделаете… все это уже не имеет ни малейшего значения, теперь, когда процесс вошел в финальную фазу.

– Что вы имеете в виду, Винсент, – поинтересовался Моримото. Тон его вновь разительно переменился, голос зазвучал мягко, жалостливо, будто он общался с больным ребенком.

– После нашей окончательной победы над врагами Республики, ненавистниками Свободы и Всеобщей Справедливости, ренегатами, препятствующими Торжеству Прогресса, благодарное человечество будет реконструировано – реформировано – модифицировано – трансформировано, – отвечал Вольф гладко, будто по-писаному.

– Трансформировано, говорите? Во что?

Челюсти Вольфа лязгнули, как створки капкана. Он сказал слишком многое. Или не сказал вовсе ничего?

– В… Нечто Иное. Высшее!

– Судя по вашему лицу, это будет нечто восхитительное, не правда ли? Настолько восхитительное, что вы не в состоянии подобрать нужных слов.

Вольф и впрямь был не в силах описать Нечто Иное словами. Он даже не понимал до конца, о чем, собственно, ведет речь. То были чужие мысли, вложенные ему в голову таинственными опекунами генерала, теневыми властителями Промышленной Зоны Южная Венеция. Их называли Инженерами. Именно при их неустанной поддержке честолюбивый юноша из высшей-высшей военной касты класса АВВВ сделал великолепную военную, а следом и политическую карьеру, сперва возглавив собственноручно созданную им партию – Народный Трудовой Альянс, а потом заняв пост губернатора Южной Венеции. После недавнего военного переворота, казни Императора Константина Шестнадцатого и Верховного Канцлера Милбэнка, покорная марионетка Инженеров заняла место, заслуженное ею по праву – высшего должностного лица Республики. Что дальше? Вольф и сам пока не знал наверняка. В конце концов, он занимал свой пост всего лишь две стандартных недели. Но, несомненно, впереди его ожидало немало захватывающих событий. Как и четыреста миллиардов его сограждан, плюс четыре миллиона не-существ.

– К чему пустые слова, Садахару… подождите… вы все увидите сами…

– Вот как? Позвольте, а что произойдет с теми, кто не пожелает, хмм, последовать за вами и обратиться в Нечто Иное? – поинтересовался Моримото тоном спокойным и непринужденным, будто летний бриз.

– Будут утилизированы, – отчеканил генерал коротко и четко, по-военному.

– Не хочу расстраивать вас, генерал, – любезно отозвался Моримото, – но, в таком случае, вам предстоит уйма работы. Вам придется трудиться день и ночь, не покладая рук. Сомневаюсь, чтобы человечество массово желало обратиться в Нечто Иное – чем бы оно ни было, это ваше заманчивое Иное. Что насчет салемских лендлордов, которые жаждут восстановления Свободной Торговой Колонии? Что насчет мятежного губернатора Сэйнта, который едва ли уступает вам в безумии, но явно превосходит в уме? Что насчет нашего нового государя, лорда Ланкастера? Я бы не стал сбрасывать его со счетов. Ну, и что касается меня самого, в конце концов. Я долго размышлял на эту тему и пришел к выводу, что, как ни странно, человечество вполне устраивает меня в нынешнем, нетрансформированном виде. Доверчивое, простодушное, жалкое, запутавшееся, и, о, полностью готовое к употреблению. Неужели вы всерьез считаете, будто я захочу делиться?

Вольф с изумлением выслушал эту пространную речь.

– Не пойму, о чем вы…

Моримото почти дружелюбно похлопал генерала по плечу.

– Разумеется. У вас ведь мозгов не больше, чем у яйца всмятку. Вы никто и ничто, всего лишь дрессированная обезьяна на поводке у ваших господ. Надеюсь, у вас достанет ума хотя бы передать им мое послание. Наклонитесь пониже.

Будто под гипнозом, Вольф наклонился. Моримото приобнял собеседника за шею, близко-близко придвинул свое ужасное лицо и прошептал на ухо:

– Передайте им! Что они будут – утилизированы!

После того, как Моримото со свитой удалился, Вольф заметался по своему кабинету, бывшему кабинету Верховного Канцлера, который носил неприятный отпечаток личности покойного владельца, то есть, пышностью обстановки куда больше напоминал розовый будуар любимой фаворитки Императора, чем кабинет высочайшего чиновника. Далеко не в первый раз Вольф с досадой подумал, что здесь следует провести капитальный ремонт. И тотчас забыл о ремонте и опять заметался, исторгая из горла вместе с брызгами слюны первобытные, дикие звуки.

– Я – не ничто! Я – не ничто! Не ничто!

Только он сам знал, что он – ничто. Жалкая жертва роковых, трагических, запутанных и даже самому ему до конца неясных обстоятельств. Пешка в чужой игре на выбывание. Но ведь такое можно сказать практически о любом из живущих. Внезапно генерал Вольф совершенно успокоился. Какого дьявола? Он был Первым Консулом Республики! Он находился на самой сверкающей вершине мира! Выше него, пожалуй, был лишь серебристый шпиль Копилки, который, как и пять столетий прежде, невзирая на войны, катастрофы и революции разрезал пополам искусственные небеса величайшего города, Форта Сибирь. Усмехаясь, Вольф нажал кнопку переговорного устройства и, нетерпеливо барабаня по крышке стола, подождал, пока в дверях появится его секретарь.

– Эти ублюдки убрались?

– Да, – еле слышно прошептал секретарь, который выглядел прескверно после того, как сорок минут провел в приемной под пристальными, неотрывными взорами элитных солдат Синдиката и тяжелобронированных охранников Моримото.

– Ясно. Ну, вот что. Вызовите мне… как там его? Директора Отдела Благонадежности.

– Господина Холлиса? – уточнил секретарь с почтительным поклоном.

– Да! Холлиса! Вы… вызовите его! Немедленно!

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

БРИТВА ОККАМА

 

1.

 

Тереза помнила, что их с Китом прощальная встреча получилась невероятно нелепой и мучительной. Настоящая вселенская катастрофа. Он нагрянул к ней поздним вечером, без предупреждения, застав на кухне за самым любимым занятием на свете. Терри увлеченно варила, жарила, тушила, запекала, мариновала и бланшировала, была полностью захвачена созданием непревзойденных кулинарных шедевров и оттого спокойна и счастлива. Не передать, что она испытала, когда, случайно обернувшись, увидела в дверях его усталое лицо. Судя по траурным кругам под глазами, Кит не спал несколько дней. И, похоже, не ел. Без предисловий, не поприветствовав бывшую жену даже мимолетным кивком головы, он подошел, схватил со сковородки кусок жареной ветчины и впился в сочную мякоть крепкими зубами.

– Кит…

Видимо, ему почудилось, будто благоверная вознамерилась отобрать у него еду, потому что он бросил на нее тяжелый взгляд и зарычал, как дикий зверь, да так свирепо и страшно, что Терри отпрянула.

– Наверное, твоя подружка совсем тебя не кормит.

– Моя невеста, – ужасно злобно сказал он с набитым ртом.

– Ах, невеста? Само собой. Вот как это теперь называется! Как я могла вообразить хоть на мгновение, будто ты живешь со своей потаскухой в мерзости и грехе.

Его холодные, как полярное сияние, серые глаза яростно сверкнули.

– Тереза.

– Хорошо, я не буду. Если ты голоден, давай, попрошу, чтобы тебе накрыли в столовой.

Кит замотал головой, как бы демонстрируя, что он выше этих светских условностей.

– Давай хотя бы разогрею суп.

Кит кивнул, сел за кухонный стол, не снимая пальто, и быстро съел тарелку супа, и впридачу умял две миски рагу из свиных ребрышек, жадно заедая их сыром, хлебом и овощами, которые Терри аккуратно порезала и подала на красном овальном блюде. Насытившись и промокнув рот салфеткой, Кит объявил, что уезжает.

– Тереза, я уезжаю.

– Куда? – спросила она, все еще не чуя подвоха. Мало ли, куда собрался вероломный, но все еще любимый бывший муж. Возможно, просто пройтись по магазинам за покупками к Рождественским праздникам для родных и близких – брата, сестры, зятя, племянника и для нее тоже. В память о тех десяти годах, что они провели вместе.

– На Дезерет.

Его сухой, отрывистый ответ поразил Терри, как удар хлыста. Она даже покачнулась.

– Что? Когда?

– Прямо этой ночью. Если все пройдет хорошо, я уеду вместе с ребенком.

На путаное, бессвязное мгновение Терри почему-то показалось, что он говорит об их дочери. Но, конечно, это было невозможно. Их крохотная дочка умерла.

– Ребенок? Какой ребенок?

– Константин, – ответил Кит несколько удивленно. Кого же он еще мог иметь в виду? Шестилетнего сына государя Императора, будущего наследника Престола. Полтора часа тому назад элитные солдаты Синдиката при поддержке штурмовиков боевого крыла Народного Трудового Альянса приступили к штурму Дворца, и Киту пришлось срочно отправлять туда своих людей, надеясь, что они, проявив чудеса выдержки и героизма, смогут вызволить царственное дитя из этого грохочущего, пылающего, осажденного ада.

Беспорядки вспыхнули в столице еще в середине октября 512 года Освобождения, и, стало быть, продолжались уже три месяца. Хотя Терри все это время смотрела новости и видела провокаторов и революционных демагогов, вещающих о скорой смерти диктатуры и собирающих вокруг себя многотысячные толпы сочувствующих граждан, она до последнего надеялась, что обойдется. Но не обошлось. Совершенно выбитая из колеи жуткими известиями, Терри даже не нашлась, что и сказать. Машинально убрала грязные тарелки и столь же машинально принялась варить кофе. Стоя у плиты, она ощутила, что Кит разглядывает ее.

– Выглядишь прекрасно, – сказал он ни с того, ни с сего. – И жемчуг…

Кончиками пальцев Терри коснулась нитки жемчужных бус, намотанной вокруг шеи. Он ей подарил. Не в честь какого-то праздника, а просто хотел сделать ей приятное. И еще потому, что прекрасно понимал, жизнь с ним была далеко не увеселительной прогулкой, а тяжелым, каждодневным испытанием.

– Жемчуг надо носить, иначе он тускнеет и умирает, – пробормотала Терри.

– Знаю.

– Но… что же государыня?

Кит скучным голосом сообщил Терезе, что государыня отказалась спасаться вместе с сыном. Мол, она останется и погибнет рядом с государем, коли так суждено Богом. То было ее окончательное решение, и пересмотру оно не подлежало. Судя по кислому лицу Кита, он считал поведение государыни невозможной глупостью.

– Глупейшая курица, – пробубнил он под нос, – прямо, как ты, Тереза.

– Но ведь государь – ее супруг! На ее месте я бы тоже осталась и почитала за счастье умереть рядом с тобой… так я думала… прежде.

Кит скривился. Предыдущие четырнадцать лет, с тех пор, как ему исполнилось девятнадцать, он возглавлял крупнейшую промышленную корпорацию Империи, и был человеком деловым, не склонным к сантиментам. Зачем умирать, когда можно было жить, драться и мстить? А, насладившись предсмертными корчами своих врагов, благочестиво помолиться за их погибшие души.

– Ах, Тереза! Было бы ради чего умирать! – проговорил он сквозь зубы. Лицо его сделалось жестким, будто высеченным из куска мрамора. – Жалкий, запутавшийся старик, который своим малодушием поставил под удар не только жизни своих близких, но и жизни многих миллионов своих поданных…

– Не говори так… это жестоко.

– Наверное, ты перестанешь быть настолько великодушной, если припомнишь, как благой Василевс подослал к нам наемных убийц.

Терри замолчала и молча подала мужу кофе, очень крепкий и очень сладкий, как он любил. Чтобы не свалиться замертво от переутомления и постоянного недосыпания, Кит поглощал эту жидкость буквально галлонами. Терри порой не понимала, почему он до сих пор не впал в сахариново-кофеиновую кому. Но, похоже, их милости угрожала смерть от куда более зловещих и противоестественных причин.

– Значит… ты едешь к Сэйнту? – спросила она после длинной паузы.

– Да.

Мятежный губернатор Дезерет, Сэйнт, некогда носивший прозаическую фамилию Смит, последние два десятилетия являлся непреходящей головной болью для имперских властей. Безумный пророк, самозваный мессия, певец Красного Ангела, Отца Аваддона, Сэйнт жаждал независимости для Особых Территорий Империи и создания на их основе собственного государства, со своим правительством и церковью. Сэйнт не просто восстал против тирании имперских властей. Из праха и пепла он возродил и напитал новой жизнью древнюю секту – Свидетелей Страшного Суда. Свидетели истово веровали, будто однажды человечество сгорит в пламени Страшного Суда и, очистясь святым огнем, возродится в обличье Священного Роя под бессменным водительством их безжалостного, всевидящего и карающего, божества, Красного Ангела Аваддона.

 

 

– Прости… Кит… но это ужасная затея.

– В самом деле? –  отозвался он, язвительно приподняв бровь.

– Сколько раз я говорила, твой сарказм никому и ничем не помогает! Просто не верится! Неужели у тебя нет другого выбора?

Кит ответил, что паническое бегство – далеко не в его обычае, но в данном случае, увы, это единственный приемлемый выход из положения. Тот факт, что ужасающее стечение обстоятельств превратило его в первейшего врага государя Императора, отнюдь не делало его другом

 

 

генерала Вольфа, и, тем более, сёгуна Моримото. Глава Синдиката уже несколько месяцев как обретался в столице, и прибыл он в Форт Сибирь далеко не один, а в сопровождении трех десятков боевых Би-линкоров Синдиката, на бортах которых в анабиозе дремали десять тысяч элитных солдат организации. Теперь по мановению холеной руки своего господина они пробудились, готовые учинить грандиозную резню.

Кит не сомневался, что при поддержке штурмовиков НТА они оккупируют Дворец в ближайшие сорок восемь часов, сломив ожесточенное, но безнадежное, сопротивление Имперской Гвардии и отрядов Священного Трибунала. После чего генерал Вольф торжественно объявит о низвержении диктатуры и провозгласит себя Первым Консулом Республики. Регулярная армия и столичные власти будут блюсти нейтралитет. Отдел Благонадежности в лице директора Блэка Холлиса даже поддержит восставших – по своим собственным, как обычно, таинственным и загадочным соображениям.

То, что происходило в столице этой холодной январской ночью, было вовсе не финалом драмы, напротив, ее началом. На текущий момент все разрозненные и враждебные, мятущиеся, противоборствующие силы пришли к хрупкому и неоднозначному, но консенсусу. Роднило их желание избавиться не только от тяжелобольного государя, но и от жирного проходимца, Верховного Канцлера Милбэнка, который давно превратил монарха в свою покорную марионетку. Подобный поворот не мог не вызывать у Кита глубочайших сожалений. Ибо на протяжении пяти столетий, со времен Освобождения от диктатуры Черного Триумвирата, Ланкастеры верой и правдой служили Престолу.

– А ведь этой катастрофы можно было избежать, если бы государь выказал хоть толику здравомыслия, сумел признать бы, что слишком болен и запутался, и не в состоянии надлежащим образом исполнять свои обязанности. И передал власть другому человеку. Временно, само собой, пока не достигнет совершеннолетия маленький Константин, – проговорил Кит с горечью.

– Другому человеку… то есть, тебе?

Кит нахмурился.

– Тебе ведь известно, что старая знать выдвинула меня на эту роль, и я до последнего отказывался от этой, выражусь откровенно, сомнительной чести. Ну, посмотри. Какой из меня Император?

Терри посмотрела. Что она могла сказать о нем? Он был великолепным образчиком мужской породы, воплощением священного союза благородных и древних славянских и кельтских кровей. Таким высоким, и широкоплечим, сероглазым, светловолосым, и Терри не сомневалась, что черный мундир с золотыми эполетами будет ему необычайно к лицу. Как и скипетр, и корона, и прочие атрибуты высочайшей власти.

– Я не разбираюсь в политике…

– Ну, – сказал Кит неопределенным тоном.

– Это… подло! Гнусно!

– Дело тут не в чувствах, Тереза. Моя задача – спасти великое государство от окончательного развала и гибели. Любой ценой! Любой! Ценой!

– И ты всерьез считаешь, будто Сэйнт тебе в этом поможет?

Кит неожиданно улыбнулся бывшей жене приятной, располагающей улыбкой.

– Само собой. Поможет. Ведь он обещал. Имперская пропаганда все эти годы рисовала господина Сэйнта чернейшими красками, но это – ложь. В действительности, губернатор – честнейший, благороднейший, чистейшей души, человек.

– Не хочу пугать нас обоих, но, когда ты был в плену, сэйнтисты сотворили что-то скверное с твоим рассудком.

– Что?

– Тебе промыли мозги! – выкрикнула Терри.

Кит недобро усмехнулся.

– Я бы на твоем месте поостерегся рассуждать о том, чего ты не понимаешь. Я и сам думал, будто это пустые выдумки – пока не увидел Красного Ангела. Я видел его, Тереза, видел своими собственными глазами, так же ясно и отчетливо, как сейчас я вижу тебя.

– И… как он выглядел?

Блеск в глазах Кита разгорелся, подобно погребальным кострам. Он подался вперед и отчего-то шепотом сообщил ей, что красоту и величие Красного Ангела невозможно описать скудным и невыразительным человеческим языком. Он сказал ей, что ростом Отец был под двести футов, лик его был грозен и прекрасен, а струящиеся одежды, красные, как лепестки опиумного мака, сотканы из багряного пламени.

– Отец говорил со мной, и показал мир, в котором проснется человечество, пройдя через очищающее пламя Страшного Суда, слившись воедино в песне Священного Роя. Мир, где не будет ни войн, ни насилия, ни братоубийственных войн, ни догм, ни предрассудков, ни ненависти. Только любовь. И свет. Яркий, яркий, ослепительный свет.

Терри не знала, что сказать, и лишь молча трепетала от ужаса. Кит тем временем решил, что с него достаточно разговоров, резко поднялся и навис над ней, высокий и статный, будто бронзовый памятник.

– Собирайся. Поедешь со мной.

Терри ушам своим не поверила.

– Что?

– Собирайся. Ты едешь со мной.

Терри моргнула. Слух не подводил ее. Он и впрямь это сказал.

– Значит, ты собираешься взять меня с собой? А ты уже обсудил это со своей любовницей?

Мужчины! Похоже, пребывая в плену своих великих планов Кит совершенно упустил из вида эту незначительную мелочь. Он оторопел, потом выбранился, не в силах скрыть досады. Почему Бог и общество не позволяли ему иметь столько женщин, сколько захочется? Он ведь вовсе не собирался облагодетельствовать своей любовью целый гарем, подобно царю Соломону. Его запросы были куда скромнее. Ему бы хватило и двух прекраснейших в подлунном мире женщин.

– Терри, я уверен, со временем все как-нибудь образуется. Вы с Шарлоттой подружитесь. Почему и нет? Она милая, славная девушка, ты научишь ее готовить и вышивать на пяльцах…

Рука Терезы крохотными шажками двинулась к кухонному ножу. На полпути она одернула себя.

– Дорогой, я уверена, ты брякнул это, совсем не подумав. Это невозможно! Полный абсурд! Никогда!

Поняв, что она серьезно, Кит мигом взмок и затравленно заметался по кухне, с размаху ударился бедром о черную мраморную столешницу, и взвыл, как дикий зверь.

– Что ты хочешь от меня? – спросил он сдавленно.

– Что я хочу от тебя? Ты ведь сам пришел ко мне!

Обычно его лицо было вежливым и непроницаемым, словно у профессионального карточного шулера, но сейчас на нем отобразились самые разнообразные и противоречивые эмоции. Со стороны это походило на то, словно бы легионы демонов терзают и рвут на части его несчастную душу.

– Хорошо. Тогда… я оставлю ее…

У Терри больше не осталось сил ужасаться и поражаться. Это были адски выматывающие занятия, между прочим.

– Я думала, ты ее любишь!

– Да, люблю, правда, люблю… но ты была моей женой десять лет… я просто не могу взять и выкинуть это из головы…

Терри тоже не могла. Жаль. Амнезия длиной в эти десять лет весьма пошла бы ей на пользу.

– С твоей стороны это… в каком-то роде… благородно, но я не могу принять от тебя подобных жертв. Это ни к чему. Мы больше не женаты, и ты вовсе не обязан заботиться обо мне. Я взрослая женщина, и сама могу позаботиться о себе.

Ее безрассудное заявление ввергло Кита в неистовую ярость. Он подошел, схватил ее за плечи и начал трясти. У Терри все внутри заледенело от страха. Ей было нечего противопоставить его грубой мужской силе. Он мог сломать ее, как спичку.

– Мы-то прекрасно знаем, что ты не можешь позаботиться о себе! Ты даже не в состоянии прихлопнуть таракана, пробравшегося на твою великолепную кухню!

– Отпусти, мне больно, правда, очень больно, – взмолилась Терри.

Ее умоляющий голос пробрался в его мятущееся сознание, и Кит ослабил хватку, хотя не отпустил до конца.

– Со мной ты ехать не хочешь, это понятно. Но ты могла бы поехать на Салем и пожить у моей сестры. Я уже поговорил с Викторией…

– Нет.

Кит окончательно потерял терпение, которого ему, признаться, недоставало и в куда более спокойные и счастливые времена.

– Почему? – крикнул он страшным-престрашным голосом.

– Потому что твоя сестра до конца моих дней будет читать мне морали и нотации по поводу того, какой ты чудесный, и какая я безмозглая курица, что позволила тебе уйти. К тому же, ее муж меня на дух не выносит.

– Да брось, Терри. Гордон – честнейший, благороднейший, чистейшей души, человек. Хмм. Кажется, я это уже говорил?

Терри замерла, вообразив, что Кит сейчас опять схватит ее и примется трясти, но он очень устал. Поэтому просто сел, запустил пальцы в густые светлые волосы и утомленным взором уставился на темно-зеленую кухонную плитку.

– Терри, пойми, это очень серьезно. Возможно, все обойдется, а, если – нет? Ты и вообразить не можешь, на какие гнусности способны эти никчемные людишки. Что, если они ворвутся сюда, изнасилуют тебя, убьют?

– Не драматизируй, – только и проговорила Терри, отвернулась, взяла деревянную лопатку и принялась тщательно перемешивать жаркое. Кит надолго замолчал. Она слышала лишь его дыхание. Его взгляд опять заскользил по ее телу, на этот раз обжигая и раня, забираясь под платье, сдирая кожу, подобно пыточным крюкам.

– Где Дэниэл, – спросил он резко.

– Твоего брата нет, он ушел еще вчера утром со своими друзьями.

Хоть убей, Кит считал сарказм чудодейственной панацеей от всех несчастий и бед.

– Друзьями? – переспросил он нестерпимо язвительным тоном. – Штурмовиками Трудового Альянса, вооруженными до зубов и обвешанными взрывчаткой? Куда же, по-твоему, маленький Дэнни направился со своими друзьями? На вечеринку с девочками, танцульками и дурью? Как думаешь, Тереза?

Терри очень сильно сомневалась, что эти крепкие ребята отправились на вечеринку, но с ней, по крайней мере, они вели себя вежливо, поблагодарили за горячее какао и печенье – чудесное начало долгого, утомительного дня. Чуть позже Дэниэл подошел к ней и попросил в ближайшие сутки не выходить из дому – даже прогуляться в парке. Заметив, что Терри расстроена, напугана и привычно готова разрыдаться, Дэниэл погладил ее по голове.

– Не волнуйся ни о чем, просто подожди, пока я вернусь.

– А, если ты не вернешься? – прошептала Терри упавшим голосом.

Дэниэл радостно засмеялся, словно бы она на редкость удачно пошутила.

– Не будь дурочкой. Конечно, вернусь. Что со мной может случиться? Смерть диктатуре! Смерть диктатуре!

И с этими словами, продолжая заливаться жизнерадостным смехом, бесстрашный борец с диктатурой удалился. Где он был сейчас? Был ли он жив? Или валялся где-нибудь в сточной канаве с проломленным черепом, и его чудесные зеленые глаза клевали голодные черные вороны? От этих мыслей по спине ее пробежался озноб. Кит не сумел не заметить этого.

– Терри, ты не хочешь уезжать из-за него?

– Извини… но кто-то должен присмотреть за твоим братом.

Кит застонал в голос.

– Ты хоть сама понимаешь, что несешь! Опомнись! Ему двадцать четыре! Он тупой, злобный, здоровенный лось. И, в отличие от тебя, он действительно способен о себе превосходно позаботиться. Ты даже не представляешь, что он на самом деле такое, – прибавил Кит очень странным тоном.

– То есть? Что ты имеешь в виду?

– А то! Он – самая совершенная во Вселенной, безотказная, несокрушимая, абсолютно неуязвимая машина смерти.

Терри засмеялась. Нет, правда, ей это показалось необычайно забавным. Особенно, когда она вспомнила, сколько раз просила Дэниэла надеть шарф, прежде чем выйти на улицу в ветреную погоду – чтобы не схватил насморк. Или просила прибраться в своей комнате и перестать повсюду разбрасывать свои вещи. Есть побольше овощей, поменьше курить и не забывать о мерах предосторожности, когда он вступает в интимное общение с танцовщицами стриптиза и кафешантанными певичками. Нет, серьезно, она решила, что дорогой эдак остроумно пошутил.

– Господи! Да что с тобой, Кит? Ты выпил? Может, съел что-то несвежее?

Он не улыбнулся.

– Ты просто не знаешь… не понимаешь…

Он осекся на полуслове, когда Терри нашарила кухонный нож и схватила, стиснув в ледяной ладони костяную рукоять. Наверное, ее попытки угрожающе размахивать ножом смотрелись далеко не серьезно, даже комично, но ведь однажды она уже пыталась убить ненаглядного супруга. И это у нее почти получилось.

– Пожалуйста, Кит! Уходи! Не стоит тратить свое время на этот вздор! С тех пор, как умерла наша девочка, с тех пор, как ты меня бросил, в моей жизни больше нет смысла. И я не вижу причин, по каким я должна бежать, спасая свою бессмысленную жизнь…

Кит прикрыл глаза ладонью.

– Не говори так. У всех бывают тяжелые времена. Все наладится.

– Да! И я уверена, все наладится гораздо быстрей, когда ты уберешься отсюда!

– Терри.

– Хватит! Убирайся вон! Уходи!

И вот, он ушел.

А Терри осталась.

Она знала, что вот-вот умрет от боли, горя и тоски, но нет, не умерла. Шли секунды и минуты, а она все еще была жива и дышала. Через какое-то время она даже начала испытывать легкий голод. Почистила себе апельсин, сварила кофе, села и стала ждать. Ждать, пока Дэниэл вернется с засыпанных снегом столичных проспектов и улиц, над которыми восходила пурпурная заря нового, дивного мира, в котором будет место чему угодно, кроме человечности.

Она ждала целую вечность. За это время Вселенная, как и предсказывали ученые, расширилась до безобразия и лопнула, как мыльный пузырь. Из радужных брызг родилась новая, юная, свежая, чистая. Снег пошел сильней, потом вовсе прекратился, и сквозь купола искусственных небес сделались видны звезды. Терри ждала. Надежда медленно умирала в ней, капля за каплей, как вода, сочащаяся из проржавевшего крана. Наконец, когда надежды осталось совсем немного, на самом донышке, он пришел. Он был молод, беззаботен, пьян от адреналина, резни и вина. У него под рукой не было белого иноходца, на котором он мог увести Терезу в пылающий закат, зато была винтовка.

– Терри, – сказал он, увидев ее, – давно ты сидишь здесь.

– Не знаю… пару триллионов лет, наверное… ты уже закончил свергать диктатуру?

Дэниэл рассмеялся.

– Да.

– Значит, диктатура низвергнута?

– А то.

– Хорошо провел время?

– Неплохо, а ты, душа моя.

Терри ничего не ответила. Тогда он подошел к ней, присел, обнял и сказал то, что она хотела услышать.

– Теперь твоя жизнь больше не бессмысленна, Тереза. Теперь в ней снова появился смысл. И этот смысл – я.

 

2.

 

Вот так все случилось. Или не совсем так? В дыму и чаду, в багряном дурмане, Дэниэл не мог упомнить всех подробностей. Помнил, правда, что на Терезе было роскошное, темно-бирюзовое платье, в которое она была завернута, будто подарок к празднику. Платье было с длинной пышной юбкой, сплошь в рюшах и оборках, которые при каждом вздохе Терезы принимались шелестеть, и шуршать, и волноваться, словно пасмурные воды зимнего Залива. Нежные эти, шелковые и атласные звуки, ввергли его в звериное исступление. Прижав Терезу к кухонному столу, Дэниэл принялся срывать с нее платье. Он разрывал ткань руками и зубами, дергался и хрипел, желая как можно быстрей добраться до запретного плода. Не передать его разочарование, когда он обнаружил, что под платьем на ней – необычайно изысканное кружевное белье с превеликим множеством застежек, кнопок и завязок. Дэниэл даже заскулил от досады. Почему ей было сразу не заковать себя в свинцовый пояс верности? Благо, неподалеку лежал кухонный нож, лезвие которого так заманчиво блестело в лунном свете. Терри слабо вскрикнула, когда холодная ультра-сталь прижалась к ее молочно-белой коже.

– Что? Что ты собираешься делать?

– Стой смирно, не шевелись. Не хочу, чтобы ты поранилась.

Дэниэл подумал, что с ножом в руке, в одежде, перепачканной кровью, он похож на одного из тех маньяков, описаниями гнусных похождений которых пестрели колонки криминальной хроники. Он сам вдохновенно сочинял подобные статьи, когда работал в «Вестнике Республики», уничтоженном полоумными адептами луизитанского Культа… Ну, да теперь было поздновато притворяться пай-мальчиком. Захлебываясь слюной и собственным тяжелым, раскаленным дыханием, Дэниэл принялся резать и кромсать, кромсать и резать. Наконец, Терри предстала перед ним, в чем матушка родила. Надо заметить, что, создавая ее, почтенные лорд и леди Риз-Майерс расстарались на славу. Дэниэл подумал, что в качестве благодарности надо бы послать счастливым папаше и мамаше цветы. Или корзину свежих фруктов. Позже, разумеется. Сейчас у него имелись дела поважней.

– Ну что ж, поскакали, – сказал он, ухватив Терезу за подбородок затянутой в кожаную перчатку рукой.

– Куда?

– На родео.

– Что? – переспросила она. Потом глаза ее расширились, и она громко вскрикнула, когда Дэниэл развел ей ноги и одним мощным рывком взломал врата ее сокровищницы. – Ах!

– Ухх…

– Ах!

– Тебе удобно? – хрипло спросил Дэниэл, ощущая смутную потребность как-то разнообразить их общение.

– Честно говоря, не особенно, – шепотом созналась Терри, распластанная на столе и придавленная тяжестью его горячего, сгорающего в адском огне, тела.

– Потерпи немного, голубка моя.

Респектабельный стол, спокойно просуществовавший на кухне фамильного ланкастеровского особняка предыдущие три или даже четыре столетия, принялся угрожающе трещать и жалобно всхлипывать под неистовым напором его страсти. Чертовая антикварная рухлядь! Снег прекратился, потом пошел снова. Охвативший Дэниэла экстаз был такой немыслимой силы, что походил на спонтанное самовозгорание. Парализованный наслаждением, на несколько мгновений он застыл соляным столпом, и еще через секунду осознал, что они с Терезой падают. Чудом сумев удержаться на ногах, он подхватил Терезу, когда стол с жутким грохотом осел и развалился на части.

– Ты не ушиблась?

– Нет.

Все обошлось, какое облегчение. Дэниэл застегнул брюки и помог Терри задрапироваться в жалкие остатки ее потрясающего платья.

– Замерзла?

– Немного.

Он набросил ей на плечи свою тяжелую зимнюю куртку, взял за руку и повел. В другой руке он держал винтовку. Впервые в жизни он чувствовал себя так, будто у него появилась семья. Настоящая, крепкая, здоровая семья.

– Дэнни… что теперь будет? – спросила Терри, глядя на него снизу вверх, кротко и покорно, как ведомая на заклание овечка.

– Ну, мы выпьем по стаканчику, примем душ, выпьем еще по стаканчику и ляжем спать.

– Нет, я имела в виду другое…

– Ну, мы будем жить очень долго и очень счастливо, и умрем в один день.

– Дэнни!

– Ладно, я пошутил, мы никогда не умрем, никогда, никогда, обещаю.

– И все-таки, что будет? Война?

Прямо сейчас Дэниэл был слишком вымотан, чтобы беспокоиться о судьбах человечества. Безумства трех минувших дней уже померкли в его памяти и казались сном, или эпизодом, пережитым в учебной капсуле боевой Дабл-Ви-симуляции. Как и изуродованное тело государя Константина, которое волокли по залитым кровью коридорам Дворца элитные солдаты Синдиката, наверное, чтобы предъявить драгоценный трофей сёгуну Моримото. Ему удалось увидеть это зрелище краем глаза, когда он добивал прикладом подстреленного им же отца-духовника. Дэниэл даже хотел рассказать об этом Терезе, но спохватился и прикусил язык. Она все же питала известное почтение к государю и к Святой Церкви.

– Все как-нибудь образуется, – сказал он ей самым нейтральным тоном.

– Как?

Хороший вопрос. Куда лучше, чем она сама могла представить.

– Извини, Терри, но я не ясновидящий. Наверное, Вольф и Моримото доберутся до этого придурка… моего брата… и до его приятеля Сэйнта.

– Или твой брат до них доберется. До них до всех. И до нас тоже доберется, когда покончит с другими, более важными делами.

– Не глупи, Терри. Мы знаем моего брата, и знаем, что он – честнейшей, благороднейшей, добрейшей души человек, великодушный и совсем не мстительный…

Перед мраморной лестницей на второй этаж Дэниэл остановился. Идти в спальню, где Тереза провела десять лет своего супружества, было, само собой, невозможно. Его же комната давно превратилась в склад оружия и пропагандистских листовок. Поразмыслив секунду, он повел ее в спальню для гостей. Терри тихо вздохнула.

– Ты не мог бы снять маску. А то мне все кажется, будто это не ты, а какой-то незнакомец.

Дэниэл забросил винтовку за спину, быстро провел рукой по щеке и понял, что и впрямь до сих пор не снял камуфляжную маску, которая за минувшие дни будто приросла к его лицу, подобно второй коже.

– Незнакомец, говоришь? Чертовски привлекательный и дьявольский опасный?

Терри не пришлись по душе его подтрунивания.

– Ты ведь знаешь меня, мне совсем не нравятся опасности и дьявольщина. Мне бы сидеть на кухне и кудахтать над кастрюлями и сковородками.

Дэниэл засмеялся и сорвал маску.

– Так лучше?

Нет. Так было не лучше. Совсем не лучше. Терри глянула на него, побледнела и принялась лихорадочно выдергивать у него руку. Прежде чем Дэниэл успел поинтересоваться, в чем дело, она громко закричала и рухнула на пол. Совершенно без чувств.

 

На мгновение-другое Терри показалось, будто вместе с маской он сорвал с себя и лицо, которое сползло, словно плохо натянутый на череп грабительский чулок. Взору ее предстал скалящийся, безглазый лик Красной Смерти, любовно взращенной и выпестованной в секретных лабораториях «Ланкастер Индастриз» при поддержке министерства обороны Империи!

Терри не представляла, что это. Лаборатории? Министерство? Это были не ее мысли. Это были темные мысли ее мужа. Или странные, путаные обрывки давних разговоров, которые она старательно пыталась стереть из памяти. Или, может, это был сон?

Так или иначе, поутру, когда она открыла глаза, лицо у Дэниэла было на месте. Его молодое, немного усталое, но весьма привлекательное лицо. Светлые волосы, прямой нос, твердый подбородок, глаза, зеленые, как листья мяты. Хорошее лицо. Хотя, на вкус Терри, чуточку слащавое. С этим чуточку слащавым лицом он склонился над изголовьем ее кровати.

– Терри, как ты? Тебе лучше?

– Да.

Признаться, она все еще ощущала сильную слабость, и не без труда подняла руку и потрогала его лицо. Дэниэл стоически пережил ее странные манипуляции, хотя слегка встревожился.

– В чем дело. Со мной что-то не так?

– Нет. Мне показалось… ничего.

– Может, опять позвать врача?

– Нет, нет.

– Ты уверена?

– Да, – сказала Терри, с содроганием припомнив елейное медицинское светило с коричневым саквояжем и огромным шприцем. А также трясущимися руками и запотевшими стеклами очков, так как Дэниэл беспрестанно понукал его и тыкал дулом лучевой винтовки в спину, сквозь зубы обещая разнести голову, если с Терезой случится что-нибудь плохое. Его угрозы привели доктора в такое исступление, что он удрал, едва Терри пришла в себя, и даже отказался от причитающегося за труды гонорара.

– Вот придурок! – в сердцах сказал Дэниэл, припомнив этот инцидент. – Чертовые доктора! Какие же они придурки!

Впрочем, он тотчас опомнился, вновь сделался чуточку слащавым и велел Терри выпить лекарство. Взял с прикроватного столика флакончик темного стекла и ложечку с длинной ручкой, накапал немного в ложечку, заставил Терри проглотить тягучую горькую микстуру и дал запить водой.

– Фу, гадость…

– Знаю, малышка. Потерпи. Лежи, отдыхай. Я принесу завтрак.

Галантно поцеловав ей ручку, Дэниэл удалился. Терри закрыла глаза. Ее слегка подташнивало – то ли от горького лекарства, то ли от его слащавого лица и приторного тона. Открыв глаза, она перевернулась на спину и, наконец, удосужилась взглянуть на напольные часы с бронзовым циферблатом. Двенадцать дня. Батюшки светы! Она даже не могла припомнить, когда последний раз позволяла себе валяться в кровати до полудня. Обычно она просыпалась затемно, чтобы успеть приготовить мужу завтрак, пока Кит наматывал круги трусцой по парку, принимал душ и собирался на работу. Потом, гладко выбритый и одетый с иголочки, он завтракал и читал свежий выпуск «Империи Сегодня», позволяя Терри любоваться своей сиятельной особой. В почтительном молчании, разумеется. Кит очень быстро отучил жену от дурной привычки пытаться разговаривать с ним в то время, когда он скрупулезно изучал биржевые сводки в разделе финансовых новостей. Стоило Терри открыть рот, как он легонько шлепал ее по лицу. Газетой. Вот такой у нее был восхитительный муж.

Терри сглотнула, ощущая, как слезы наворачиваются на глаза, обжигая, как кислота. Каков он ни был, она безумно, мучительно тосковала по нему. Почему она даже не обняла, не поцеловала на прощание. Почему разговаривала с ним таким вздорным, требовательным, непрощающим тоном? Почему не поехала с ним?

Но теперь уже было слишком поздно плакать над разлитым молоком и своими необдуманными решениями. Терри заставила себя выбраться из постели, пошла в ванную, посмотрела в зеркало и ужаснулась. Оттуда на нее взирало растрепанное, заплаканное привидение, облаченное в длинную, до пят, ночную рубашку. Так не годилось. Терри знала, что должна хорошо выглядеть, иначе интерес Дэниэла к ней быстро угаснет. А от его интереса зависела не только ее собственная жизнь, но и жизни ее близких, поскольку Дэниэл был единственным, преградой между ней и кровавой мясорубкой, затеянной генералом Вольфом с благословения его таинственных господ, которые жаждали полного уничтожения старой знати. Многие представители аристократического сословия заблаговременно бежали из столицы, в том числе, на Особые Территории, следуя за лордом Ланкастером; другие были арестованы, брошены в тюрьмы или уже преданы казни. Во вчерашнем выступлении по главному Три-Ви каналу «Истина Инк.», бравый генерал Вольф, обращаясь к согражданам, заявил, что не намерен церемониться с заклятыми врагами своей победоносной революции. Равно, как и с друзьями, если что.

Прихорашиваясь и умываясь ледяной водой, Терри все же не удержалась и чуточку всплакнула. Разумеется, могло быть и хуже. Дэниэл не был стар, или толст, или лыс, у него были отличные зубы и не пахло изо рта. В отличие от ненаглядного супруга, он не обзывал Терезу по поводу и без глупой курицей. Разве пару раз.

Отыскав и светлые стороны в своем довольно сомнительном положении, Терри вышла из ванной. В спальню заглянула горничная, и, кланяясь, почтительно осведомилась о самочувствии хозяйки.

– Да, мне лучше, благодарю, – ответила Терри сухо. Невзирая на то, что горничная приседала и кланялась, притом она вся млела от любопытства и поводила носом, будто учуяв запах жареного. Терри тоскливо поняла, что прислуга будет судачить о том, что произошло этой ночью между ней, Дэниэлом и кухонным столом, еще долгие месяцы, если не годы.

– Прошу прощения, миледи, но с вами желает побеседовать господин Мерфи, – проговорила горничная, протягивая хозяйке на серебряном подносе спин-трубку, а также блокнот и ручку – на случай, если Терри захочет что-то записать.

Взяв трубку, Терри передернулась, будто увидела мышь. Ужасный старик! Что ему было от нее нужно? Надтреснутый голос бессменного председателя совета директоров Корпорации «Ланкастер Индастриз» напоминал визг ржавого гвоздя, если провести тем по стеклу. По грязному, запыленному стеклу.

– Добрый день, Тереза. Как поживаете? Слышал, вам нездоровится.

– Мне лучше, спасибо.

– По вашему голосу чувствую, вы нервничаете и беспокоитесь. Не надо. Никто не тронет ни вас, ни вашу семью. Помогите нам, Тереза, и мы поможем вам.

– Право, мистер Мерфи, я действительно не очень понимаю, чем могу вам помочь…

Само собой, старик Мерфи не купился на ее жалкий лепет. Ему стукнуло сто пять лет, но это были лишь цифры, ибо настоящего его возраста доподлинно не знал никто из живущих. Ходили упорные слухи, будто он старше двое или даже втрое своего официально заявленного возраста. Болтали, будто он – настоящий вампир, питающийся кровью новорожденных младенцев и робких девственниц. Старик эти забавные слухи не подтверждал, но, в конце концов, и не опровергал. Большую часть времени Мерфи проводил в темном затхлом сумраке своего огромного кабинета, тогда как восемь глухонемых адъютантов в стерильных перчатках заботились о его немощном теле, навеки прикованном к инвалидной коляске. Невзирая на то, что Мерфи редко покидал Копилку и уже семь десятилетий был абсолютно неспособен самостоятельно передвигаться, благодаря штату шпионов и осведомителей он постоянно находился в курсе всех дел, не упуская из виду даже самые незначительные мелочи вроде пошатнувшегося здоровья леди Ланкастер или ее перепутанных, разрозненных чувств.

– Тем не менее, вы очень даже можете помочь, Тереза. Успокойтесь. Никто вовсе не требует от вас кровавых жертв. Просто проследите, чтобы в следующий понедельник мистер Ланкастер явился на работу. Желательно, трезвым, в костюме и галстуке. Дело серьезное, мы начинаем выпуск в массовую продажу спин-передатчиков нашей новейшей, революционной серии Девятьсот Двадцать.

– Наверное, вам лучше поговорить с ним самим…

Терри услышала, как старик клацнул своими вставными фарфоровыми челюстями. Бац! Бац! Звук был такой, словно сработала мышеловка.

– Я пытался, Тереза, не далее, как сегодня утром, и даже дважды. Оба раза этот сопляк швырнул трубку, предварительно заявив мне, что у него, мол, имеются, куда более важные дела помимо болтовни со мной. Полагаю, он тревожился о вашем здоровье, что, с одной стороны, вроде бы похвально, но с другой – не годится ровным счетом никуда. Поймите, мы, в совете директоров Корпорации, взрослые, разумные, чертовски занятые люди, и нам решительно некогда возиться с нахальным щенком, ополоумевшим от переизбытка тестостерона в организме или еще какого химического дисбаланса. Будет лучше, если этим займетесь вы.

– Но… как?

– Я уже слишком стар для этой ерунды, но смутно припоминаю, что женская ласка и обильное четырехразовое питание превратят любого наглого сопляка в покладистое, безобиднейшее, никчемнейшее существо.

– Но…

– Для начала, позаботьтесь, чтобы он обзавелся хорошим костюмом. Я продиктую вам адрес отличного портного, стоит навестить его, прежде чем бедолагу арестуют и казнят за сотрудничество с прежними властями.

– Казнят? – пролепетала Терри.

– Разумеется. Ведь он шил фраки самому бывшему Верховному Канцлеру Милбэнку. Вы, наверное, припоминаете, сколь часто наш жирный покойник бывал в опере, в парадной ложе вместе с покойными государем и государыней.

Когда Дэниэл вернулся с завтраком, Терри стояла, застыв, посреди спальни. Ему это не понравилось.

– Зачем ты встала, – поинтересовался он, нахмурясь.

– Я чувствую себя нормально.

– Ты упала в обморок.

– Подумаешь, на секунду-другую…

На ту же самую секунду-другую Дэниэл перестал казаться чуточку слащавым и велел ей прекратить валять дурака и отправляться в постель, иначе он сделает что-то ужасное.

– Может, я закурю, – сказал ей, – сяду здесь и буду стряхивать пепел на ковер.

Терри посмотрела под ноги, на роскошный, цвета слоновой кости, ковер, и забралась обратно в постель. Дэниэл сел рядом начал кормить ее яйцами всмятку, жареной ветчиной, сыром и фруктами. Сам он был свеж и бодр, видимо, все еще ощущая сильный прилив адреналина, проснулся спозаранку, невзирая на холодную погоду, пробежался по парку, потренировался в стрельбе по тарелочкам, отжался по двести раз на каждой руке, и теперь, необычайно довольный собой, предложил Терри потрогать свои бицепсы. А заодно и трицепсы. Терри потрогала, подозревая, что иначе ей от него не отделаться. Вдобавок, она должна была задобрить Дэниэла перед предстоящим разговором, посвященном его обязанностям перед семьей, советом директоров, сотнями тысяч служащих и миллионами всегда довольных и счастливых потребителей продукции с фирменным логотипом «Ланкастер Индастриз». Судя по всему, Дэниэл все еще крайне несерьезно относился к своей новой должности президента крупнейшей промышленной корпорации бывшей Империи, а ныне – Республики.

– Дэнни… я только что поговорила с Мерфи…

– Вот придурок, – отреагировал Дэниэл немедля.

– Дэнни, мне кажется, тебе стоит вести себя с этими людьми чуть-чуть повежливей… и с Мерфи, в том числе…

Вежливость? Дэниэл бы не понял значение этого слова, даже если бы удосужился пролистать толковый словарь.

– Что за придурки. Я к этим придуркам не лезу. Они сами ко мне лезут! Вот придурки!

– Да, но ты постоянно разгуливаешь с ножами и кастетами, и винтовкой, общаешься с разными подозрительными типами. Господи, Дэнни! Твои приятели из Синдиката и Альянса, ты ведь понимаешь, что они – бандиты! Наркоторговцы! Убийцы!

– Но уже в самом ближайшем времени, – проговорил Дэниэл чрезвычайно ядовито, – я сменю круг общения на несоизмеримо более респектабельный. И потом, ты меня знаешь, Терри, я парень тихий, миролюбивый, и мухи не обижу, разве оторву ей крылья… и лапки… и крылья… и лапки… и… крылья…

– Дэнни!

– Я ведь пообещал, что приду в офис в понедельник. Что ему еще от меня нужно. Чтобы я явился в штаб-квартиру, выплясывая джигу?

– Ну… мистер Мерфи хочет, чтобы ты пришел на работу в подобающем виде.

– То есть? Чем его не устраивает мой вид?

Дэниэл всегда носил черное. Это было удобно, практично, соответствовало, как ему казалось, его угрюмой, мятежной натуре, вдобавок, черный цвет подчеркивал его светлые волосы, зеленые глаза и широкие плечи. И стройнил. Хотя, куда уж? Он и без того был строен, как кипарис. Или еще какое дерево. При мысли о деревьях Терри покраснела и настоятельно велела своим цыплячьим мозгам сосредоточиться на действительно серьезных вопросах.

– Надо съездить к портному, – сказала она.

Дэниэл смерил ее таким свирепым взором, будто Терри предложила ему сунуть голову в духовку.

– Нет!

– Почему?

– Да потому что – он будет хватать меня за ноги… если не хуже… в общем, тебе не понять.

Терри потратила страшно много времени, объясняя, что почтенный пожилой портной в жизни не станет заниматься подобными скабрезными гнусностями, но не преуспела. После долгих уговоров Дэниэл согласился разве съездить в хороший магазин. Даже подобной малостью он остался недоволен, и, пока Терри допивала чай, сидел, гладил ее по колену и злобно ворчал под нос. Ехать покупать костюм! За кого она его принимает? За вшивого денди? Жалкого аристократишку в двадцатом поколении?

– Дэнни, давай поедем сегодня, прямо сейчас, – сказала Терри. Неожиданно она и впрямь загорелась идеей приодеть его и посмотреть, что получится. – Ведь комендантский час уже отменили?

– Да, как раз сегодня утром, но передвигаться по городу еще небезопасно.

– Ничего, я уверена, ты распугаешь этих придурков, кем бы они ни были, одним взглядом.

– Лестно, конечно, что ты говоришь такое, но повод неподходящий, чтобы легкомысленно мчаться навстречу захватывающим приключениям…

Терри уже выпорхнула из постели, радостная, будто райская птичка, и побежала в гардеробную. Дэниэл был слегка ошеломлен ее пылким энтузиазмом.

– Не хотелось поднимать эту тему, и все же, чем ты занималась все это время? – спросил он после секундной паузы.

– Чем? – чуть-чуть смущенно откликнулась Терри, разглядывая полки с обувью.

– Вот я и спрашиваю, чем! Ты что, все это время готовила?

– Приготовила кое-что и положила в морозилку, – пробормотала Терри, втискиваясь в темно-зеленое платье из тонкой шерсти.

– Кое-что?! Ты обеспечила нас запасами еды на несколько месяцев кряду. Даже если мы будем каждый день устраивать званые ужины на двести персон. Ты что, не спала все три дня, пока меня не было?

– Я выпила кофе…

Дэниэл встал, зашел к ней в гардеробную, присел и помог застегнуть сапоги.

– Тереза!

– Прости, я сама понимаю, это дико и ужасно нелепо… но я беспокоилась…

– Значит, ты должна перестать делать это, – сказал Дэниэл, выпрямляясь и нависая над ней.

– Что?

– Беспокоиться! – рявкнул он ей в самое ухо.

– Ой, – сказала Терри, услышав в голове мелодичный колокольный перезвон.

– Знаю, неприятно, но так я буду делать каждый раз, когда ты опять решишь о чем-то беспокоиться. И вот еще что. Не вздумай больше подходить к плите. Наверное, ты не слышала, но наша великая, славная, победоносная революция не только покончила с пятисотлетней тиранией, но и навеки освободила женщин от оков кухонного рабства.

 

3.

 

Став счастливым владельцем шести великолепных костюмов темных оттенков, несметного количества сорочек, шелковых галстуков, запонок, отличных ботинок и тому подобного, Дэниэл самонадеянно возомнил, что худшее позади. О, как жестоко он заблуждался! Следующим утром, когда он столовой пил чай с молоком и завтракал бифштексом с кровью, в гости заявился незнакомый неопрятный и всклокоченный тип лет сорока пяти, облаченный в замасленный лабораторный халат.

– Доброе утро, мистер Ланкастер, – поздоровался он слегка нервно.

– Кто вы, – спросил Дэниэл, едва удостоив визитера мимолетным взглядом.

– Главный инженер проекта Девятьсот Двадцать, – представился человек в халате.

– Хмм…

– Спин-передатчики серии Девятьсот Двадцать – новейшая серия спин-передатчиков, оснащенная Вторым Прототипом ЧСД – революционной, инновационной разработкой Корпорации.

– ЧСД?

– Чип Стандартного Дружелюбия.

Сделав глоток чая, Дэниэл поставил блюдечко на стол и взялся за бифштекс. Ливрейные лакеи в красных камзолах и напудренных париках взирали на нового хозяина с обожанием, как прежде взирали на его старшего брата. Лакеям было безразлично, кого именно обожать, лишь бы платили. Поразмыслив немного, Дэниэл указал главному инженеру на обеденный стул.

– Сядьте.

– Да, сэр.

– Чай, кофе?

– Нет, благодарю, если позволите, я спешу. Будьте добры, подпишите, – сказал главный инженер, протягивая Дэниэлу черную кожаную папку, украшенную логотипом «Ланкастер Индастриз», а также ручку с золотым пером.

– А что здесь?

– Просто кое-какая техническая документация, результаты технических экспертиз и лабораторных испытаний, подтверждающие абсолютную безопасность ЧСД для здоровья человека.

– Ясно…

После ночи с любимой Дэниэл ощущал, будто мозги его превратились в сладкое, прохладное виноградное желе. Он размяк, разомлел, растаял, и впервые в жизни не горел желанием взбираться на баррикады и свергать диктатуру, какое бы обличье она не принимала. На этот раз он держал себя в руках, был с Терезой очень нежен, и его старания окупились с лихвой. Каждый дюйм ее миниатюрного, но безукоризненно женственного тела стоил его ласк и поцелуев. При мысли о ее заснеженных холмах, тенистых рощах, укромных гротах и купальнях, у Дэниэла рот наполнился вязкой слюной. Сглотнув, невероятным усилием воли Дэниэл заставил себя вернуться к делам.

– Почему в принципе возник этот вопрос?

– Какой? – спросил инженер, источая слабый запах химикатов и меди.

– О безопасности ЧСД для людей.

– Ну, это обычная, стандартная процедура, мистер Ланкастер…

– А почему здесь написано – результаты повторной экспертизы? – глубокомысленно поинтересовался Дэниэл, открыв папку. – Почему вообще была назначена повторная экспертиза, а также повторные лабораторные испытания, и где отчеты о предыдущих.

– Результаты предыдущих экспертиз и лабораторных испытаний были признаны недействительными, мистер Ланкастер.

– Серьезно? Почему?

Главный инженер явно не ожидал, что Дэниэл начнет задавать вопросы, и слегка занервничал. Или Дэниэлу показалось? И впрямь. С какой бы стати ему было нервничать.

– Поймите правильно, мне бы не хотелось затрагивать эту тему, поскольку профессиональная и личная этика не позволяют… произошла ужасная трагедия…

Из его дальнейшего глухого бормотания сделалось понятным, что в ужасной трагедии он винит их милость лорда Ланкастера, следовало заметить, далеко не без оснований. Кит практически всецело посвятил проекту Девятьсот Двадцать последние три года своей жизни. Новой серии передатчиков на основе ЧСД предстояло стать настоящим прорывом в области спин-связи, как ближней, так и сверхдальней. Кит собрал команду лучших специалистов и потребовал от них не просто отличной работы, а полной отдачи и абсолютной самоотверженности. В своей обычной неповторимой манере он помыкал, отчитывал, третировал и контролировал, превратив жизнь своих служащих в царство боли и террора. Необычайно престижное и высокооплачиваемое, и все же…

В конце концов, уже на заключительном этапе работ предыдущий главный инженер проекта не выдержал этого чудовищного давления, и с ним приключился неописуемый нервный припадок. Он принялся слышать таинственные голоса и строчить сумасбродные отчеты, в которых провозглашал ЧСД изобретением дьявола и предрекал скорую гибель человечеству, если Вторые Прототипы не будут немедленно уничтожены. Ознакомившись с этими параноидальными измышлениями, Кит пожал плечами и отправил малость сбрендившего руководителя проекта Девятьсот Двадцать в заслуженный отпуск на две недели. Это не помогло. На следующий же день главный инженер, вместо того, чтобы отправиться на пляж, повесился в ванной своего загородного дома. На подтяжках. Предварительно оставив путаную предсмертную записку с настойчивыми призывами немедленно свернуть проект Девятьсот Двадцать.

– Понятно, – протянул Дэниэл, выслушав сей печальный рассказ.

Ай, Никита. Как это было на него похоже. Он мог довести до белого каления самого Будду Гаутаму. Дэниэл достал серебряный портсигар, вытряхнул сигарету, вставил в уголок рта и подождал, пока лакей услужливо поднесет горящую спичку. Главный инженер тем временем не слишком деликатно покосился на наручные часы.

– Пожалуйста, подпишите бумаги, мистер Ланкастер.

– Я, пожалуй, сперва хорошенько изучу их, – сказал Дэниэл, затягиваясь и выпуская клубы дыма.

– Помилосердствуйте, никоим образом не хочу оскорбить или задеть вас, но, чтобы разобраться в этих документах, вы должны, как минимум, получить высшее техническое образование! Вы что-нибудь понимаете в химии экспериментальных высокопрочных сплавов? Или в узкоспециальной области искусственного формирования квази-органических сложносоставных кристаллических структур?

– Я понимаю лишь то, что никогда не должен подписывать документы, предварительно их не просмотрев хоть краем глаза. Не дергайтесь. Получите свои бумажки вечером, в целости и сохранности, с моими подписями, все, как полагается. Заедете и заберете, или я отправлю их вам курьером.

Главный инженер все еще дергался – как насаженная на булавку бабочка.

– Ваше стремление выказывать ответственность, само собой, похвально, но, откровенно говоря, не слишком уместно, учитывая, что продажи Девятьсот Двадцатых начнутся в следующий понедельник, а это уже через три дня, и мне срочно нужны подписанные вами документы для…

Дэниэлу уже надоело препираться с этим нудным субъектом, и страсть как хотелось вернуться к бифштексу, чаю и сигарете.

– Я уже сказал, получите ваши бумажки вечером. Что вы еще от меня хотите? Показать где выход, или найдете сами? Ведь наверняка вы умнее тех крыс, над которыми измываетесь в ваших стерильных лабораториях.

Покончив с чаем и затушив сигарету, Дэниэл взялся за чтение. Уже через минуту у него начала раскалываться голова. Химия экспериментальных сплавов? Квази-органические кристаллические структуры? Топология продольно расширяющихся спин-волн широкого спектра? С тем же успехом он мог пытаться прочесть древнешумерскую клинопись. Или иероглифы, которыми японцы, включая дельцов Синдиката, не только пишут, но и разговаривают, и думают ими же. Экие оригиналы.

– Что за чертовщина…

В сердцах Дэниэл собрался прибавить еще немало теплых слов, но увидел в дверях Терри, очень хорошенькую в белом платье в подсолнухах, и прикусил язык.

– Доброе утро, Дэнни.

– Доброе.

Кажется, дела у них пошли на лад. По крайней мере, в этот раз при виде его физиономии она не закричала и не упала без чувств. Напротив, Терри улыбнулась, весьма довольная тем, что ее угрюмый кавалер втиснулся в костюм с белой рубашкой и галстуком темно-сливового цвета.

– Совсем другое дело. Теперь ты не выглядишь настолько… зловещим.

– А я думал, женщинам нравится все зловещее, разве нет?

– Наверное, многим нравится, но я не одна из них, – сказала Терри мягко и ровно. Она села, положила салфетку на колени, взяла ломтик поджаренного тоста и ложечку, и стала есть яйцо всмятку, уютно устроившееся в синей фарфоровой подставке. Когда она слизнула с верхней губы каплю горячего желтка, рот Дэниэла вновь наполнился слюной вожделения. Проклятье! Он потянулся за салфеткой, но немного слюны все же пролилось и капнуло на черную папку. Терри покосилась в ту сторону.

– Что там, Дэнни.

– Да ничего особенного… просто кое-какие документы по Девятьсот Двадцатым… Второй Прототип ЧСД…

– Что-то не так? – спросила она, заправив за ухо прядь золотистых волос.

– С чего ты взяла. Все чудесно. Или нет. Откуда мне знать? Я даже не представляю, как выглядит этот самый Второй Прототип ЧСД!

– В прошлом году Кит приносил домой экспериментальный образец Второго Прототипа, помнишь? Он еще здорово разозлился, когда ты спросил, как может крошечный кусочек квази-пластика стоить тридцать миллиардов империалов.

Верно. Теперь Дэниэл припомнил. Это случилось за две или три недели до того, как Кита едва не прикончили убийцы, подосланные милосердным благим Василевсом. Неприятные воспоминания, да и практической пользы – никакой. Заметив, что Дэниэл заметно пал духом, Терри протянула руку и поправила ему манжет рубашки.

– Дэнни, не волнуйся так. Ты умный, ты со всем справишься.

А как иначе. Руководство крупнейшей промышленной Корпорацией с годовым оборотом в сотни миллиардов империалов и сотнями тысяч рабочих и служащих – дело, с которым спустя рукава управится любой придурок. Кому он лгал? Ему настоятельно требовалась помощь. Хотя бы хороший совет. И Дэниэл знал одного-единственного человека, который мог помочь. Терри тоже подумала об этом человеке, потому что на ее милое лицо легли сумрачные тени, а карие глаза подернулись влагой.

– Ах, – сказала она, – бедный Ричард!

Едва ли Терри добивалась подобного эффекта, и, все же, ее слова прозвучали несколько иронически, учитывая, что сиятельный лорд Торнтон в свои тридцать три являлся богатейшим человеком бывшей Империи, а теперь и новорожденной Республики. Дэниэл собрался отпустить одну из своих остроумных шуточек, но воздержался, припомнив, что сарказм не может служить панацеей от всех бед и несчастий, включая тяжелые, практически не поддающиеся коррекции, душевные расстройства.

– Да, ему не позавидуешь… там, где он сейчас… оттуда не возвращаются, и обратный билет не купишь ни за какие деньги…

– Я поеду с тобой, – сказала Терри, вставая из-за стола, но Дэниэл остановил ее.

– Нет, не нужно. Мы с Ричардом будем разговаривать о делах, тебе будет скучно. Вдобавок, насколько я его знаю, он сейчас на тебя страшно зол.

Терри побледнела.

– Но это нелепо! Ричард всегда так замечательно относился ко мне! И он, как никто другой, должен знать… он не может не понимать… и почему он злится только на меня? Разве он не должен злиться на тебя тоже?

Дэниэл крепко прижал ее к себе и чмокнул в макушку.

– Да потому что Торнтон ненавидит женщин всех вместе и каждую по отдельности, и, само собой, винит их во всем.

И Дэниэл отправился в Тридцать Четвертый госпиталь психосоматического здоровья под патронажем Ассоциации Абсолютной Абстиненции, Родиния, Форт Сибирь, Первое Кольцо, Квадрант 1-1DC.

 

Тридцать Четвертый совершенно не напоминал легендарный Бедлам, а более всего походил на уютный частный пансион, и даже решетки на окнах сливочно-кремового пятиэтажного здания практически не портили идиллического впечатления. Окруженный неприступными заборами, садами, парками и прудами, госпиталь служил пристанищем для богатых и знаменитых, страдающих от алкоголизма, наркомании, различного рода сексуальных девиаций и тяги к азартным играм. К большому сожалению, некоторые пациенты госпиталя и впрямь были больны. Например, сам Ричард. Или бывший губернатор Лудда Шеймас Харт, которого чуть больше стандартного года тому назад доставили в Тридцать четвертый после того, как на съезде Партии Новых Демократических Преобразований, на глазах четырех тысяч делегатов, сотен репортеров и Верховного Канцлера Милбэнка он воткнул себе карандаш глубоко-глубоко в правый глаз. Через месяц пребывания в госпитале Харт скончался, предварительно выколов карандашом и второй, здоровый глаз. До последнего мгновения старик твердил о чудовищном заговоре в высших эшелонах Империи. Обычные бредни параноидального шизофреника.

Выйдя из припарковавшегося в больничном дворе механо, Дэниэл направился к зданию госпиталя. В одной руке у него была винтовка, в другой – коробка с лимонным тортом, любимым десертом их милости. Компанию Дэниэлу составляли пятьдесят человек угрюмых охранников. Не то чтобы Дэниэл и впрямь нуждался в почетном эскорте, с другой стороны, иметь под рукой полсотни головорезов было весьма удобным, да и положение отныне обязывало.

Главный врач госпиталя встретил Дэниэла на крыльце, зябко кутаясь в длинную шубу, в которой больше походил на сутенера, чем на выдающееся светило психиатрических наук.

– Ну и погодка, – сказал он заискивающе и почтительно, – утром было под минус пятьдесят по Цельсию.

Дэниэл лишь небрежно пожал плечами. Струящаяся в его жилах славянская кровь – наследие матери – согревала его в самую лютую стужу, как лучшее пуховое одеяло. Ну, и фляжка со спиртным, доставшаяся от отца-ирландца.

– Да, погодка отличная, что надо. Птицы, как говорится, замерзают на лету.

Власти, должно быть, намеренно поддерживали подобный температурный режим, надлежащим образом регулируя и контролируя работу биокуполов, поскольку нелегко бунтовать, когда через десять минут на лютом морозе отваливаются уши и нос. Любезно придерживая Дэниэла за локоть, главный врач ввел визитера в устланный мягкими коврами мраморный вестибюль.

– Молодой человек, помилосердствуйте, неужели вам обязательно повсюду расхаживать со столь грозным оружием.

– А что именно вас не устраивает, – поинтересовался Дэниэл холодно. За последние полгода он навещал Ричарда в лечебнице далеко не впервые, и каждый раз находил главного врача с его вкрадчивыми манерами и старомодным пенсе на редкость отталкивающим и скользким типом. Вдобавок, судя по некоторым косвенным признакам, доктор давненько подсел на те сильнодействующие препараты, которыми щедро потчевал своих умалишенных подопечных.

– Ну… вы можете случайно подстрелить кого-то.

– Успокойтесь. Я не собираюсь палить налево и направо. Я собираюсь убивать вполне определенных, конкретных людей, – процедил Дэниэл.

– А эти ваши люди, они реальны? – заботливо осведомился доктор, пытливо заглянув Дэниэлу в лицо с профессиональным интересом.

Были ли заправилы луизитанского Культа реальными людьми? Само собой. И Дэниэл знал, что доберется до них, раньше или позже. Он повел плечом, стряхивая с локтя пухлую руку, похожую на насосавшегося крови паука.

– А это не вашего светлого ума дело, герр Зигмунд. Лучше расскажите, как обстоят дела у многоуважаемого лорда Торнтона.

Ничего нового Дэниэл не услышал. Дела у лорда Торнтона обстояли, в принципе, неплохо, учитывая его страшный диагноз – тяжелейшую форму маниакально-депрессивного психоза. Последние недели их милость ведет себя восхитительно образцово, покорно принимает прописанные лекарства, соблюдает режим, охотно общается с врачами и полон стремления если и не победить, то обуздать свой недуг. К сожалению, до полного исцеления Ричарду было еще очень далеко.

– К моему величайшему прискорбию, лорд Торнтон все еще необычайно сильно захвачен и поглощен идеей создания машины времени, и не устает уверять меня, мол, это единственное, что спасет человечество от грозящего нам всем ужасающего катаклизма.

– Вот придурок! Спятивший мегаломаньяк! Далась ему эта машина времени! – проговорил Дэниэл с досадой. – Да и каким образом, собственно говоря, машина времени сможет спасти человечество от ужасающего катаклизма? Не понимаю.

Доктор тоже не понимал. Впрочем, как и сам многоуважаемый лорд Торнтон. Ричард знал лишь, черт возьми, что должен построить машину времени и нажать на красную кнопку, запускающую ее. Вуаля! Человечество спасено, а он сможет передохнуть, поваляться на диване, тиская какую-нибудь сочную, румяную пейзанку. Иначе, как предрекал он, придет жуткий Дракон, сиречь Левиафан, и на его крови и осколках костей, воспетое его неутихающей болью, поднимется несокрушимое, белоснежно-белое, царство дивных, несокрушимых гармоний. Так вещал Торнтон, простирая вдаль аристократическую длань, грозный, разъяренный, подобно какому-то древнему скандинавскому божеству своих далеких предков, выходцев из Социалистической Республики Дания. Среди которых был и гениальный изобретатель спин-связи Стефан Торнтон.

Просторные и роскошно обставленные личные апартаменты их милости занимали половину третьего этажа госпиталя. Там постоянно толпились люди – охранники, помощники, секретари, юристы, призванные решать щекотливые вопросы, связанные с временной и ограниченной дееспособностью их клиента. Дэниэлу любезно помогли снять пальто, проводили в гостиную и попросили подождать несколько минут. Чтобы скрасить ожидание, предложили чай и закуски.

При виде столового серебра, хрустальных люстр, гобеленов и антикварной мебели Дэниэлу просто не верилось, что он находится в психиатрической лечебнице. Стальные решетки на окнах были мастерски задрапированы серо-голубыми, отливающими в перламутр, шторами. Он даже встал, подошел и потрогал ткань. На ощупь атлас был прохладным, как воды горного ручья.

– Ах, ты, маленькая свинья!

Дэниэл развернулся.

– Добрый день, Ричард.

Не сказать, чтобы Торнтон обрадовался встрече.

– Как ты после всего вообще посмел сюда заявиться? Дегенерат! Душегуб! Совратитель невинных девиц!

– Ох…

Подогретый гневом и маниакально-депрессивным психозом, Ричард принял возвышенную позу и собрался разразиться гневной, многословной, обвиняющей, высокоморальной и наверняка невыносимо длинной речью, но Дэниэл поспешно протянул ему коробку с тортом.

– Вот, Терри сказала мне, твой любимый десерт. Заехал в кондитерскую по дороге и купил.

Слопав три куска торта кряду, Ричард необычайно подобрел.

– Господи Иисусе! Блаженство! Попробуй.

Дэниэл взял ломтик, прожевал и скривился. На его вкус, лимонов было многовато.

– Многовато лимонов, – сказал он Ричарду.

– Многовато, – передразнил его Торнтон, – что ты понимаешь! Как Тереза? Хотя нет, не отвечай, я и сам знаю, как она. Глупейшая курица! Квохчет, как обычно, и машет крыльями, будто вот-вот снесет яйцо.

Дэниэл не сумел удержаться от смеха, хотя с его стороны это было не слишком-то тактично.

– Я, вообще-то, по делу.

– Еще бы, – сказал Торнтон, закатывая глаза, – как я мог возомнить, будто ты зашел узнать, как я поживаю, как мое самочувствие. Ну, что стряслось, выкладывай.

Дэниэл протянул ему черную папку.

– Будь другом, посмотри. Здесь техническая документация по Девятьсот Двадцатым, результаты экспертиз, лабораторных испытаний и так далее.

В конце концов, Торнтон все еще официально числился первым исполнительным вице-президентом «Ланкастер Индастриз». Никто не освобождал его от этой должности. Фактически он находился в длительном отпуске по состоянию здоровья. Совету директоров Корпорации, а, особенно старику Мерфи, очень хотелось верить, что Ричард еще сможет вернуться на работу, и его львиный рык пронесется под сводами корпоративной штаб-квартиры, повергая в трепет робких клерков и волнуя прекрасных девиц из Секретариата.

– Ричард…

– Милый мальчик, я, быть может, и не в своем уме, но не дурак. Если с этими бумажками что-то неладно, я скажу тебе, не волнуйся. Ведь ты за этим и пришел?

– Да. Спасибо.

Запустив пятерню в густые рыжевато-золотистые волосы, Ричард погрузился в чтение. Минут через десять в комнату к ним осторожно заглянула приставленная к сиятельной особе сиделка, юное, воздушное существо в персиковой блузке и коротенькой юбочке, с прелестной, чуть приплющенной мордочкой, как у комнатной собачки породы пекинес.

– Как тут тихо у вас, лорд Торнтон. Все хорошо?

Он отмахнулся от своей фигуристой надзирательницы, будто от назойливой мухи.

– Деточка, разве не видишь, я занят.

– Смотрите, не перетрудитесь, а то вы и без того проснулись сегодня в четыре утра, схватили блокнот и принялись записывать туда свои странные уравнения. Хотя я думала, раз уж вы проснулись среди ночи, мы займемся чем-то куда более интересным, чем сложение и вычитание, – прибавила она, надув полные красные губы.

Ричард весьма раздраженным тоном велел ей прекратить молоть ахинею, пойти и принести кружку какао. Сделав большой глоток сладкой тягучей жидкости, он хорошенько прополоскал рот и выплюнул обратно. То был не самый эстетичный, зато действенный способ избавиться, пусть ненадолго, от невыносимо прогорклого лекарственного привкуса во рту. Закончив целебные полоскания, он вернул Дэниэлу документы. Обаятельная, хотя и осунувшаяся, физиономия Ричарда отображала недоумение.

– Что тебе не понравилось, Дэнни. Второй Прототип Чипа Стандартного Дружелюбия абсолютно безопасен для здоровья человека, каковой факт бесстрастно подтвержден двадцатью семью независимыми экспертами и четырьмя авторитетнейшими комиссиями. Насколько я могу судить, документы в полном порядке.

Аккуратно, будто в аптеке, Дэниэл сложил бумаги и спрятал в портфель.

– Не знаю, наверное, это глупость, но, когда главный инженер разговаривал со мной, он страшно нервничал, весь дергался и трясся, будто проглотил ежа.

Ричард приподнял бровь.

– Ммм, может быть, просто ты сидел рядом в обнимку с винтовкой? Сидел и смотрел на него своим бешеным взглядом, и ни за что не понять, что у тебя на уме.

Дэниэл польщенно рассмеялся.

– Чушь. Ведь ты, к примеру, меня нисколько не боишься.

Ричард приподнял и вторую бровь.

– Само собой, вздорный ты молокосос, но я ненормальный, и мой инстинкт самосохранения практически на нуле. А вот мало-мальски вменяемые люди предпочитают держаться от тебя как можно дальше. За исключением глупых куриц с их микроскопическими цыплячьими мозгами.

– Лучше расскажи, что стряслось с предыдущим главным инженером Проекта.

Похоже, Ричард отнюдь не горел желанием предаваться воспоминаниям.

– Да что на тебя нашло? – проговорил он неохотно. – Это случилось целую вечность тому назад… по-моему, в прошлом июле или августе. Рассказывать здесь, по существу, нечего. Откровенно говоря, произошло то, что твой донельзя целеустремленный старший брат загонял бедного старика до смерти. Да еще – на финальном этапе работ – всплыла треклятая проблема со встроенным механизмом охлаждения чипа, та самая, что похоронила столь многообещающий Первый Прототип…

Именно, встроенный механизм охлаждения ЧСД по необъяснимым причинам отказывал, отчего сам чип моментально плавился, будто кусок масла на раскаленной сковороде, и приходил в полнейшую негодность. Что хуже, поломки происходили хаотически, непредсказуемым образом, без всяких на то доступных пониманию причин. То есть, на практике, прибор, оснащенный ЧСД, мог бесперебойно работать в течение гарантийного срока, по крайней мере, а мог отказать через секунду после введения в эксплуатацию. Или через две. На следующий день. Через сотню лет. Никогда. Всегда. Тридцать третьего числа. Месяца мартобря.

– Складывалось впечатление, – заметил Ричард хмуро, – будто наши специалисты разработали не многофункциональный чип нового поколения с широчайшей областью применения, а генератор чистейшего, первородного хаоса. С математической точки зрения все это, само собой, до крайности занимательно, но коммерческая ценность подобного изобретения равна нулю. Оттого мы свернули разработки Первого Прототипа. И взялись за Второй. Постепенно выяснилось, что мистический первородный хаос здесь все-таки не причем, а поломки вызваны вполне объективными причинами, то есть, целым сложным комплексом объективных причин, включая инженерные просчеты и недоработки. Можешь ли ты в это поверить? Вот и Кит тоже не мог. Вызвал на ковер этих некомпетентных олухов и всыпал им по первое число…

– Ведь неполадки были устранены, – проговорил Дэниэл, припомнив, как Кит с ума сходил по этому поводу.

Верно, устранены – ценой дополнительных многомиллионных денежных вливаний и рассудка главного инженера. Ему уже исполнилось под семьдесят, он был обременен многочисленным выводком детей и внуков, а из-за постоянного стресса, вдобавок, начал прикладываться к бутылке. Закончилось тем, что в голове его завелись таинственные голоса.

– Ох, уж эти таинственные голоса, – проговорил Ричард, криво и косо улыбаясь, – ах, Дэнни. Если с тобой когда-нибудь приключится подобная напасть, Боже упаси, не совершай весьма распространенной и непоправимой ошибки – не вздумай вступать с этими голосами в диалог.

– О? Хорошо. Не буду. Спасибо, что предупредил, – поблагодарил Дэниэл чистосердечно. – Так что они наговорили главному инженеру.

– Главным образом, голоса уверяли его, будто Вторые Прототипы – нечто куда большее, чем четырехугольные кусочки сверхпрочного уни-пластика, покрытые пленкой сложносоставных цепочек квази-органических кристаллических структур. Будто бы мы, не ведая, что именно творим, создали невиданную доселе, разумную форму не-жизни…

– Не-жизнь? – пробормотал Дэниэл. – Видимо, нечто противоположное жизни?

Ричард кивнул.

– Ты удивительно догадлив, милый мальчик. Не просто противоположное, а нечто необычайно враждебное и агрессивно настроенное по отношению ко всем живым существам. За одним-единственным исключением. И это – твой старший брат. Главный инженер поведал мне, черт возьми, будто Вторые Прототипы считают Кита богом! Своим творцом и создателем, демиургом, подателем синтетического не-бытия! Ахурой Маздой и Ахриманом в одном лице. Иеговой! Альфой и Омегой. Пластиковым Иисусом! Пророком электрического Джихада! Что имеет какой-никакой смысл, учитывая, сколько времени и сил твой брат вложил в разработку Прототипов и проект Девятьсот Двадцать…

Дэниэл был непритворно впечатлен услышанным.

– Наверное, Никита был до смерти рад узнать, что кто-то считает его всамделишным богом. Ведь он всегда мечтал стать богом. На худой конец, Императором.

Ричарду вовсе не пришлись по душе эти шутки, он размахнулся и одарил Дэниэла увесистой зуботычиной.

– Послушай, ты, паршивец! Да, мы оба знаем, твой брат – далеко не подарок, и характер у него не сахар, но человек он порядочный, честный и благородный, и не его вина, что он стал заложником ужасных обстоятельств. В конце концов, он – твой старший брат, имей совесть!

Дэниэл не собирался спорить и пререкаться. Раз документы были в порядке, стоило любезно проститься с принцем Датским и поехать домой. Вечером он собирался сводить Терри в ресторан, раз уж запретил ей готовить. Возможно, это было чрезмерно радикальное решение, но горы изысканных блюд в морозилке изрядно напугали его. Количество душевнобольных в этом лучшем из миров и без того уже давно значительно превосходило разумные пределы, и Дэниэлу страсть как не хотелось сделаться одним из них.

– Спасибо, что посмотрел бумаги. Я пойду.

– Да, давай, тебе давно пора вернуться в свой маленький счастливый курятник.

– Не говори так. Это грубо. Я ведь могу и обидеться…

Дэниэл начал подниматься из кресла, но Ричард подался вперед и схватил его за рукав пиджака, так что Дэниэлу пришлось сесть обратно.

– Нет, постой. Пойди и передай тому гнусному типу в пенсе и жилетке… похожему на сутенера…

– Главному врачу?

– Вот! Скажи ему…

Ричард начал давиться и задыхаться. Голубые глаза его, еще секунду тому назад живые и разумные, сделались мутными, как у снулой рыбины.

– Тише, тише. Что такое? С тобой здесь скверно обращаются? Не глупи. Ты катаешься, как сырок в масле. Посмотри, сколько милых, славных людей неустанно заботятся о твоем пошатнувшемся здоровье.

Дэниэл не успел и вздохнуть, как Торнтон ухватил его за воротник пиджака и рванул на себя. Их лица оказались близко-близко, и со стороны, наверное, они походили на парочку милующихся голубков.

– Именно! – зашептал Торнтон. – Заботятся обо мне! Не оставляют в покое ни на секунду! А мне надо работать! Я должен заниматься вычислениями!

– Работать над машиной времени? – уточнил Дэниэл мягко, чуточку нараспев.

– Да. Да! Но это невозможно. Меня постоянно отвлекают. Сиделка постоянно отбирает у меня бумагу и карандаш. Водит гулять в парк, или читает вслух старинные заунывные романы о гордости и предубеждении, или заставляет смотреть по Три-Ви пошлые шоу о знаменитостях, или беззастенчиво подкладывает под меня свое юное, разгоряченное тело…

– Звучит неплохо.

Ричард думал совсем иначе. Его полузадушенный шепот едва не срывался на крик.

– Или ко мне приходят психиатры, и начинают заводить тошнотворные разговоры о моих родителях, любовницах, женах и детях. Ума не приложу, к чему эта бессмысленная болтовня? Лучше бы они загоняли мне иголки под ногти. Нет! Скажи им, если они очень скоро не выпустят меня отсюда, я выйду сам. Я выберусь, даже если мне понадобится идти по трупам. Даже если мне придется убивать голыми руками. И начну я с той крашеной дурочки. Я размозжу ей голову и сверну тоненькую шейку. Так и передай этому хлыщу в пенсе!

– Хорошо, передам, непременно, – сказал Дэниэл ласково.

– Правда?

– Не сомневайся, передам, слово в слово.

Словно бы сработал невидимый выключатель. Ричард мгновенно успокоился, разжал пальцы, отпустив Дэниэла, и откинулся на спинку кресла. Лицо его вновь сделалось абсолютно трезвым и разумным, а глаза – чистыми, ясными, как хрустальная весенняя лазурь.

– Дэнни, знаю, в ближайшее время у тебя будет дел по горло, и, все-таки, ты заходи, сыграем партию в триктрак.

– Да.

– И приводи Терри, буду рад.

– Да. Только предварительно удостоверюсь, что на тебя, мой родной, надели цепь и намордник.

– Что?

– Ничего.

– Раз ничего, то я вздремну, пожалуй, – сказал Ричард, закрыл глаза и обмяк в кресле. Тотчас объявилась сиделка с пледом, укутала его и присела на подлокотник кресла, готовясь сторожить покой и сон сиятельного пациента. Вопросительно поглядела на Дэниэла, как бы намекая, что гостю пора откланяться.

– Да, я сейчас уйду, но позвольте сперва спросить кое о чем.

– Пожалуйста.

– Собственно говоря, почему вы просто не позволяете ему спокойно заниматься своими подсчетами? Да, это странно, но, раз это успокаивает его и вроде никому не причиняет вреда…

Прежде чем ответить, сиделка поправила в ушах длинные бриллиантовые серьги.

– Если не переключать его внимание на что-то другое, он будет заниматься своими подсчетами до бесконечности, то есть, до сих пор, пока не упадет замертво от полнейшего истощения. Как-то мы оставили его в покое с блокнотом и карандашом – чтобы посмотреть, что из этого получится. Так вот, лорд Торнтон восемнадцать часов кряду сидел и строчил свои странные символы и эти чудные закорючки, не прерываясь на сон или еду. Даже стакана воды не выпил. Когда правую руку у него свело судорогой, он переложил карандаш в другую и продолжил писать. Когда левую его руку тоже свело судорогой, он зажал карандаш в зубах и продолжил…

– Понятно. Печально слышать. Вы думаете… он когда-нибудь поправится?

Сиделка хлопнула ресницами. Думала ли она так? Конечно, не думала. Она вообще ни о чем не думала. Если бы она подумала хоть о чем-то, пускай на мгновение, она бы убежала отсюда с криками и отчаянным визгом, спасая свою хорошенькую мордашку и свое горячее, молодое тело. Но вместо того сиделка прижала ладонь к своей пышной груди.

– Верить, – сказала она с мелодраматическим придыханием. – Надо надеяться и верить.

Дэниэл подождал, пока охранники подадут ему пальто, перчатки и шляпу. Взял винтовку. Широко, жизнерадостно улыбнулся.

– Значит, верить. Что ж. Буду верить. И надеяться. А вы берегите голову.

Сиделка недоуменно дотронулась до завитых кончиков своих крашеных в платину, коротко стриженых, волос.

– Прошу прощения, мистер Ланкастер?

– Вашу, говорю, голову поберегите. Уж больно красиво смотрится она на вашей тоненькой, изящной шейке.

 

4.

 

Как только не называли ее за минувшие пять столетий. Молох и Мамона – то были самые мягкие из ее прозвищ. В официальных документах ее именовали длинно, выспренно, холодно и неуклюже – Ланкастеровский Деловой Центр. В путеводителях – главной, самой великолепной, выдающейся и вдохновляющей столичной достопримечательностью. Ее заслуженно называли величайшим архитектурным шедевром всех времен и вечным памятником человеческому гению и несокрушимой силе человеческого духа. И все же, чаще всего, ее называли попросту – Копилкой. Не слишком красивое, поэтическое и лестное имя, если вдуматься хорошенько, но со временем она притерпелась и даже беззлобно посмеивалась втихомолку. С высоты своего роста в тридцать тысяч футов Копилка научилась взирать отстраненно, спокойно и философски вообще на многое.

Государственный переворот Копилка тоже восприняла философски. За те полтысячелетия, что ее серебристый шпиль безраздельно царствовал в искусственных небесах Форта Сибирь, она пережила и повидала всякое. Например, восстание 79 года Освобождения, кровопролитную резню, спровоцированную разногласиями среди благородных родов старой имперской знати. Четверть века Империей правил жестокий и жадный Дэйвин Риз-Майерс. Конец деспотии положил внук лорда Джека, Патрик Ланкастер, на званом пиру разрубив гнусного узурпатора пополам фамильным мечом и вернув трон законному владельцу, Императору Константину Четвертому.

В 152 году немало шума наделало падение гигантского метеорита. Впрочем, до сих пор ходили слухи, что это был никакой не метеорит, а разведывательный корабль неведомой инопланетной расы, сбившийся с курса и потерявший управление. Или вовсе не сбившийся, а сбитый охранными линкорами имперской ПВО. Тут Копилка ничего не могла утверждать с уверенностью, но превосходно помнила стремительно катящийся по ночному небу огромный огненный шар, за которым тянулись блистающие пурпурные струи неземного света. С душераздирающим грохотом и пронзительным воем пылающая звезда рухнула в воды Залива, которые мгновенно закипели и вышли из берегов. Прибрежные районы накрыли тридцатифутовые цунами мутной, кипящей воды, а сахарно-белые пляжи и мраморные плиты изысканных набережных покрылись склизкими грудами сварившейся заживо рыбы и крабов. Воды Залива остывали долгие недели, пока власти хоронили погибших и ликвидировали последствия загадочного бедствия.

В 237 году слабый всплеск солнечной активности пробудил древних обитателей Родинии, которые провели десятки миллионов лет в глубочайшем анабиозе, укрывшись в толщах сине-зеленых льдов южного полюса. Ведомые непостижимым, страшным зовом, они выбрались наружу и устроили чудовищный марш-бросок на столицу Империи, привлеченные запахами, энергией и теплом хрупких биологических существ. Человеческое оружие было для них таким же безвредным, как детские хлопушки, а храбрые солдаты Империи – вкусным, нежным, сочным провиантом. Два миллиона бойцов Регулярной Армии лишь разожгли аппетит Морозных Мембран. Впереди их ожидало поистине царское пиршество – полтора миллиарда беззащитных, горячих людишек, бесчисленное количество тонн калорийной биомассы, достаточное количество пищи, чтобы спокойно пережить еще десятки миллионов лет спячки. Легко скользя по арктическим пустошам, промерзшим водам древнего Прото-Океана, Мембраны продвигались все ближе к городу, готовясь разрушить защиту биокуполов и поглотить и растворить каждое живое существо, каждого мужчину и женщину, каждого старика и ребенка. Только Отцы-Паладины сумели остановить и уничтожить инфернальных тварей, но какой высочайшей ценой. После эпохальной битвы от пятидесятитысячного войска остались жалкие, искалеченные ошметки. Как и от былой славы, величия и всемогущества Священного Трибунала.

Год 311 запомнился Копилке эпидемией Розовой Гнили. За девяносто семь стандартных суток своего чудовищного буйства болезнь уничтожила пятую часть населения столицы. Гниль выползла из наркотических притонов западного сектора Форта Сибирь и распространилась по мегаполису подобно лесному пожару. Инфекция передавалась воздушно-капельным путем, была необычайно заразна, абсолютно смертельна и не поддавалась излечению никакими средствами. Молодой Император Константин Десятый, невзирая на исступленные мольбы подданных, отказался покинуть столицу и бежать на безопасные территории Первого Кольца, и вместе с приближенными во Дворце обреченно ожидал скорой и ужасающей кончины. Однако на девяносто восьмой день количество заболевших сократилось вдвое, на девяносто девятый – втрое, а на сотой день не было зафиксировано ни одного нового случая Гнили. Появившись из ниоткуда, Гниль ушла в никуда. Потом поговаривали, будто Розовая Гниль была мутировавшим вирусом обыкновенной ветрянки, случайно завезенной на Эпллтон кем-то из сотрудников. Скорее всего, любящим отцом или  старшим братом, или дедом, проведшим ночь у кроватки невинного младенца, сраженного этой распространенной детской хворью. Очутившись на Эпллтоне, varicella zoster попала в беличье колесо услад-плюсовой эволюции и мутировала в адскую чуму, которая вернулась в столицу на кончике иглы услад-плюсового наркомана.

Через сто тридцать девять лет, в 450 году Освобождения, Форт Сибирь пережила бедствие, известное, как Хлад, когда частичное обрушение биокуполов в десяти западных секторах столицы спровоцировало катастрофу, сравнимую по масштабу и трагическим последствиям с термоядерной зимой. Жарким июльским полднем искусственные небеса потемнели, и на столичных жителей обрушилась арктическая стужа, сопровождаемая невиданной снежной бурей и ураганными ветрами, скорость которых достигала трехсот миль в час. Десятки тысяч застигнутых врасплох горожан погибли мгновенно, и еще сотни тысяч умерли в своих квартир от холода, голода и болезней за последующие три месяца, пока технические службы восстанавливали целостность биокупола и бесперебойную работу коммуникаций. Пятьдесят девять лет спустя о Хладе напоминали обезлюдевшие жилые кварталы в западных секторах Форта Сибирь, некогда ухоженные и заселенные обеспеченными представителями верхушки среднего класса, а теперь облюбованные уличными бандами, наркоманами и бродягами.

Копилка видела все эти события и помнила, как помнила и видела многое, многое другое. Той январской ночью 513 года Освобождения она тихо наблюдала, как элитные солдата Синдиката и штурмовики Народного Трудового Альянса осаждают Дворец. Незавидная участь императорской фамилии, несомненно, огорчала ее. Она искренне надеялась, что все раньше или позже вернется на круги своя. И все же, кое-что беспокоило ее куда сильнее. Новый хозяин! Он был там!

Копилку мало интересовали политические воззрения хозяина. Раз он хотел взбираться на баррикады и свергать диктатуру, это было его законное право. Но на кой черт он полез в самое пекло? Он мог пострадать, даже погибнуть! Такие мысли наполняли ее нечеловеческое сердце вполне человеческим страхом. Без хозяина она была никем, просто бездушным нагромождением металла, бетона и стекла. Хозяин был мужем, любовником, лучшим другом, поверенным и хранителем самых страшных ее тайн. Он был рабом и господином, братом, сыном. Отцом. Да. Именно, отцом. Ведь она была еще совсем маленькой. Она еще росла.

– Пожалуйста, пожалуйста, – шептала она под музыку зимних ветров и грохот артиллерийских канонад, – я жду тебя, приходи. Только приходи. Приходи.

 

Хотя в понедельник Дэниэл приехал на работу без десяти восемь, непосредственно у дверей своего кабинета он оказался лишь к половине второго дня. Предварительно ему пришлось пообщаться с сотнями репортеров, которые караулили нового президента Корпорации у входа в Копилку, невзирая на лютые морозы. Непонятно, отчего их не пустили в теплый вестибюль. Глядя на их посиневшие физиономии, Дэниэл даже испытал к акулам пера нечто вроде жалости. В конце концов, он сам полтора года работал репортером в газете «Вестник Республики». Пока редакцию не взорвали полоумные луизитанские культисты.

Поболтав с репортерами о финансах и политике, и попозировав перед футур-камерами с винтовкой и в новой, очень модной, шляпе, в сопровождении своих пятидесяти злющих охранников, Дэниэл направился к лифтам, и через пять минут уже входил в штаб-квартиру Корпорации. Еще через пять минут, сильно поражаясь сам себе, он выступал перед восьмью сотнями подавленных сотрудников головного офиса «Ланкастер Индастриз» с вдохновенной речью, заверив, что, невзирая на смену руководства, политические и финансовые кризисы, Корпорация продолжит процветать и развиваться. Получив свою порцию аплодисментов, Дэниэл отправился на заседание совета директоров. А потом – на внеочередное собрание правления Ланкастеровского Делового Центра. После чего ему пришлось пойти на поклон к Виктору Мерфи.

В обычной ситуации Мерфи бы первым делом поставил новоиспеченного президента навытяжку и задал бы этому сопляку первостатейную трепку за прошлые, а равно и будущие прегрешения – авансом, так сказать. Но сейчас председатель совета директоров был слишком счастлив для нотаций и нравоучений. С шести утра каждые десять минут он получал триумфальные сводки о продажах Девятьсот Двадцатых. В десять утра Мерфи поразил адъютантов неслыханной просьбой – откупорить бутылку лучшего шампанского. К тому времени, как Дэниэл зашел, старик неспешно допивал всего второй бокал, но, кажется, находился слегка навеселе. Да и много ли требовалось его немощному, иссохшему, опутанному трубками и напичканному сильнодействующими медикаментами, телу, покоящемуся в инвалидной коляске. Наверное, именно вследствие своего чрезмерно приподнятого настроения старик целый день сегодня старательно избегал появлений на публике.

– Добрый день, мистер Ланкастер. Как ваши дела.

– Неплохо, – откликнулся Дэниэл наигранно бодро. Он еще даже не приступил к своим непосредственным обязанностям, а уже вымотался до полусмерти. К губам приклеилась дурацкая улыбочка, а галстук душил, будто питон. – А ваши?

Дряхлый упырь улыбнулся столь светлой, мечтательной улыбкой, будто бы только напился свежей младенческой крови.

– Превосходно. В жизни не чувствовал себя лучше. Сказать, что наши Девятьсот Двадцатые расходятся, как горячие пирожки – значит, не сказать ничего. Впервые в жизни признаю, что ваш брат полностью заслужил носить свое надменное, высокомерное лицо.

Старик не шутил. Перед тем, как отправиться на работу, Дэниэл успел посмотреть выпуск новостей. И впрямь, ажиотаж вокруг Девятьсот Двадцатых поднялся беспрецедентный. Около фирменных магазинов Корпорации собирались многотысячные толпы, и уже поступали сведения о сотнях пострадавших и десятках погибших в давке. Это потребительское безумие творилось повсюду, в столице и провинциях, в маленьких городках и крупнейших мегаполисах. Кое-где продажи привели к настоящим беспорядкам, и унимать излишне бойких покупателей пришлось отрядам Гражданской Милиции при помощи водометов и плазмошокеров. Жертвы и шумиха лишь поспособствовали грандиозному скачку и без того феерических продаж Девятьсот Двадцатых.

– Что думаете на сей счет? – поинтересовался старик, с сильным любопытством разглядывая новоиспеченного президента.

– Эти тупые придурки – полные придурки!

– Ох, как невежливо по отношению к нашим дорогим, уважаемым покупателям…

– Ну, ведь вы спросили мое мнение. Я вас за язык не тянул, – огрызнулся Дэниэл.

– Надо полагать, вы считаете придурками вообще всех людей, а себя самого – самым умным, не правда ли?

– Что поделаешь. Так устроен этот придурочный мир.

Мерфи явно вознамерился растолковать заносчивому сопляку, кто здесь в действительности самый умный, но глухонемой адъютант положил перед ним на стол очередную блистательную сводку продаж. Улыбка дряхлого вурдалака сделалась еще шире, если это было в принципе возможно. Казалось, его лысая голова сейчас треснет, как переваренное яйцо.

– О, – сказал он, – ваш брат – гений. Гений!

– А также бог, – пробормотал Дэниэл под нос, – и еще – Император.

Мерфи перестал улыбаться. Его на диво густые, клочковатые брови съехались к переносице.

– Регент при малолетнем наследнике престола, – поправил он Дэниэла желчно.

– Разве это имеет значение? Просто пустые слова. В ближайшие двенадцать лет Кит будет Императором. Если выживет. И если кто-то согласится признать его законным государем, кроме его полоумных приятелей сэйнтистов.

Мерфи погрозил Дэниэлу желтым, скрюченным артритом, узловатым пальцем.

– А тут вы решительно неправы. Есть огромная, принципиальная разница между регентом и государем. До сих пор не пойму, зачем лорд Ланкастер взялся спасать мальчишку. То была исключительно его личная инициатива, понимаете ли. Надеюсь, у него хватит ума и силы воли перебороть ненужные сантименты и избавиться от щенка.

Теперь слухи о том, что Мерфи – всамделишный вурдалак, перестали казаться Дэниэлу забавными. Он даже пожалел, что явился сюда без осинового кола, гирлянд чеснока и револьвера, заряженного серебряными пулями. Избавиться от шестилетнего мальчугана? Это было слишком для него. Это было слишком… абсолютно для всего.

– Убить шестилетнего ребенка? В своем ли вы уме?

– Ах, мистер Ланкастер. Я неплохо осведомлен о ваших подвигах, и вы далеко не агнец Божий. Откуда взялось ваше прекраснодушие? И я ни единым словом не обмолвился об убийстве. Достаточно, чтобы юристы составили кое-какие бумажки…

– Отречение от престола?

Мерфи, будто спохватившись, кивнул Дэниэлу на кресло для посетителей. Дэниэл сел.

– Именно. Хотя это не вашего ума дело, молодой человек. Лучше расскажите, как вам здесь.

Дэниэл огляделся. Кабинет председателя совета директоров тонул в сыром, влажном, раскаленном полумраке, который пропитался запахами камфары и эфирных масел. За спинкой инвалидной коляски Мерфи обрисовывались неподвижные силуэты шести облаченных в белое глухонемых адъютантов, ожидающих распоряжений хозяина.

– Здесь у вас уютненько. Как в склепе.

– Нет, я имел в виду, каково вам здесь, в Копилке?

Дэниэл не знал хорошенько, что ответить на этот вопрос. Он не любил Копилку. Чопорная, надменная, ухоженная стерва, она воплощала все, что он так истово презирал – власть, успех, деньги, потребительство, возведенное в абсолют, в ранг высочайшей добродетели и единственной ценности. Копилка была всем этим и стократ большим. В ее стенах располагались тысячи магазинов, торгующих чем угодно, начиная от детских игрушек и заканчивая бриллиантовыми украшениями за миллионы империалов. Рестораны, кофейни, пиццерии, устричные, кондитерские, бары. Нотариальные конторы. Юридические фирмы. Похоронные бюро. Часовни. Роскошные бутики. Крытые катки. Офисы. Гостиницы. При желании, в Копилке можно было провести целую долгую, полноценную жизнь, никогда не покидая здание. Разумеется, если хватало финансовых средств. И если вы не страдали агорафобией, клаустрофобией или боязнью высоты.

– Я ведь сказал… уютненько, будто в склепе.

– Ничего, со временем вы полюбите это здание. Как ваш старший брат, и как ваш отец, и как отец вашего отца, и как отец отца вашего отца. Только умоляю, будьте с Копилкой поласковей. Помните, наша девочка, наша свиночка-копилочка, еще совсем малютка, она еще растет.

Само собой, Дэниэл решил, будто дряхлый упырь выжил из ума, и не сумел удержаться от смеха.

– Быть поласковей? С этим зданием? Постараюсь. Хотя телячьи нежности – явно не моя стихия.

– Да, и, видимо, леди Ланкастер уже могла бы немало рассказать нам об этом…, – пробормотал Мерфи вполголоса.

Дэниэл моментально вскипел.

– Ты бы заткнул вонючую пасть, старый хрен! Это не твое собачье дело!

Адъютанты за спиной Мерфи зашевелились, но старик сделал едва заметное движение бровями, и они тотчас успокоились.

– Мистер Ланкастер, приберегите вашу молодую прыть для занятий поинтересней, чем вопить на немощного старика. Не стану больше задерживать вас, ступайте. Ваш секретарь проводит вас в ваш кабинет.

Дэниэл поднялся.

– Но… в чем именно заключаются мои обязанности?

Мерфи утомленно вздохнул. Ему явно не терпелось остаться наедине с отчетами о продажах Девятьсот Двадцатых и шампанским. Мог он позволить себе расслабиться раз в сто лет?

– Поскольку умственными способностями вы не блещете, будем вводить вас в курс дел постепенно, чтобы вы, Боже упаси, не перетрудили бы ваши восхитительные мозги. Привыкайте. Обживайтесь. Походите по офису, познакомьтесь поближе с сотрудниками. В конце концов, они теперь ваши лояльные, преданные, исполнительные подчиненные, а не просто бездушные, легко заменяемые винтики огромной корпоративной машины. И, да! Учитесь!

– Чему?

Глаза Мерфи блеснули. И на секунду Дэниэлу показалось вдруг, что немощность старика сплошь напускная, и он вот-вот выпрыгнет из своей инвалидной коляски и пустится в пляс. Это было неприятное ощущение. Казалось, Мерфи весь, от начала до конца, фальшивый, ненастоящий. Был ли он вообще человеком? Дышащим, чувствующим человеческим существом?

– Смирению. Вот чему вам надо учиться, молодой человек! И, надеюсь, вы справитесь с этим лучше вашего старшего брата, и вашего отца, и отца вашего отца, и отца отца вашего отца…

 

Время уже клонилось к обеду, и секретарь, проводив Дэниэла в кабинет, принес чашку крепкого бульона с гренками, сыр, сэндвичи с говядиной и горчицей, и чашку кофе с молоком.

– Еще что-нибудь, сэр?

– Нет, вполне достаточно, благодарю.

Перекусив, Дэниэл с удовольствием выкурил сигарету и обошел свои владения. К великолепному начальственному кабинету прилагались не менее великолепные апартаменты. Здесь были четыре ванные, две столовые – одна для личных трапез, другая – для деловых ленчей, гардеробные, переговорные, бильярдная, библиотека, курительная, зимний сад, оранжерея с искусственным прудом и комната для отдыха, где он, утомившись от трудов праведных, мог вздремнуть на диване. Но больше всего ему приглянулись оставшиеся от покойного папеньки военный арсенал и винный погреб, которые, так сказать, плавно переходили один в другой. Именно, половина огромного помещения представляла собой монументальный оружейный склад, а вторую занимали батальоны бутылок. Чудное зрелище заставило Дэниэла засмеяться от радости.

– Ох, папуля, как жаль, что мы с тобой были так поверхностно знакомы… хотя, если честно, нет, не жаль, совсем не жаль.

В этом волшебном месте он провел последующие полчаса. Ничего не трогал руками, просто наслаждался чарующими видами. Потом вернулся обратно в кабинет, сел и позвонил Терри.

– Дэнни, как твои дела?

– Отлично.

Бедняжка. Он понял, что пройдут долгие годы, прежде чем он отучит ее от скверной привычки сходить с ума из-за всякой ерунды. Тереза не удовольствовалась его лаконичным, но емким, ответом, а обрушилась с расспросами. Да, он пообедал. Нет, он сумел поесть, не запачкав манжет и галстука. Нет, у него нет температуры, с чего она взяла? Убедившись, что Дэниэл жив и здоров, Терри вовсе не обрадовалась, напротив, принялась тихо и жалобно всхлипывать.

– Что случилось?

– Ничего, правда, ничего, не хочу отнимать твое время разными глупостями…

– Прямо сейчас я ничем не занят, да и потом, для меня нет ничего важней тебя.

Терри удивилась. Кит нечасто баловал ее подобными заявлениями, а, точнее, никогда.

– Просто днем заезжала мама…

– Ох, это ни в какие ворота, – откликнулся Дэниэл сочувственно, – хочешь, я убью ее?

– Дэниэл!

– Что?

– Нет!

– Ладно. Так что у тебя случилось с этой… как ее? мамой.

Само собой, почтенная леди Риз-Майерс сочла угрюмого психопата с винтовкой неподходящей партией для своей нежной, послушной дочурки. Она два часа кряду рассказывала Терезе о гибельных последствиях этого невозможного, скандального союза. Потом целый час убеждала Терри вернуться домой, к любящей семье. Терри раскисла и готова уже была сдаться, но тут вспомнила, что она уже взрослая женщина двадцати восьми лет от роду, встала и сделала что-то ужасное.

– Убила мамулю? – спросил Дэниэл с живым интересом.

– Господи Боже! Да что с тобой такое!

– Ты права, я стал относиться к убийствам чрезмерно легкомысленно, а ведь это дело серьезное. Так что же ты сделала. Топнула ногой?

– Да, – созналась Терри шепотом и немножечко всплакнула. После такого демарша со стороны строптивой дочери почтенная леди Риз-Майерс помрачнела и поспешно откланялась, а Терри осталась, расстроенная, подавленная, снедаемая чувством вины. Непонятно, отчего она чувствовала себя виноватой, раз никого не убила. Даже таракана.

– Послушай, малышка, не беспокойся, я все улажу. Заеду сегодня вечером к твоим родителям и официально попрошу у них твою руку и сердце. Я бы сделал это гораздо раньше, но, сама понимаешь, столько дел навалилось, одно, другое. Ах, да! И еще ты была замужем за каким-то придурком!

– Не говори так… пожалуйста. У нас с ним было много хорошего…

– У нас тоже будет много хорошего, обещаю. Но не прямо сейчас, потерпи немножко, – прибавил Дэниэл, когда в кабинет заглянула очень встревоженная и очень хорошенькая молодая леди из Секретариата.

– Мистер Ланкастер, прошу простить за беспокойство, но дело серьезное…

– Какого дьявола вы врываетесь без стука, – рявкнул Дэниэл лучшим начальственным тоном и не сумел сдержать довольной улыбки, когда несчастная девушка шарахнулась, будто подстреленный олень. – Ладно, что стряслось? Сломали ноготь?

– Нет. С нами только что связались из канцелярии Первого Консула и сообщили, что генерал Вольф едет сюда и будет здесь с минуты на минуту, – проговорила бедняжка дрожащим голосом.

От восторга Дэниэл практически лишился дара речи. Первый Консул! Генерал Вольф! Его политический кумир! Человек, который с парадных трибун произносил долгие, страстные речи о Всеобщей Справедливости! Выдающийся герой, который десятками тысяч уничтожал врагов революции, не ведая ни жалости, ни страха, ни сомнений. Случалось, и собственными руками, которые не гнушались грязной, но необходимой работы!

– О, – только и сумел выговорить Дэниэл онемевшими от благоговения губами, – когда?

– Простите, для нас это стало огромной неожиданностью, но, в действительности, генерал уже в здании…

 

И впрямь, Вольф совсем не планировал свой визит в штаб-квартиру Корпорации заранее, с его стороны это был чистой воды экспромт. Похоже, небывалая шумиха вокруг Девятьсот Двадцатых взбудоражила даже бравого генерала, который в своих страстных политических речах не единожды декларировал вящую ненависть ко всему материальному. Прибыл Вольф стремительно, можно выразиться, осуществил марш-бросок. Дэниэл едва успел проститься с Терезой и надеть поверх рукава красную повязку с черными песочными часами – символом Народного Трудового Альянса. Считалось, что часы эти отсчитывают минуты и секунды, оставшиеся врагам Альянса и революции до мучительной кончины. Выбравшись из-за стола, Дэниэл едва успел встать по стойке смирно, когда состоялось торжественное явление Первого Консула со свитой.

В кабинете сразу сделалось не протолкнуться от помощников, секретарей, советников и охранников генерала – модифицированных штурмовиков, обладающих чудовищными габаритами, сверхъестественной реакцией и скоростью. По боевым характеристикам они не так уж сильно уступали элитным солдатам Синдиката. Но бравый генерал не терялся даже на фоне своих ручных семифутовых монстров. В сорок четыре года Вольф находился в самом расцвете сил и отменного здоровья. Он был огромен и несокрушим, как скала. Голос его звучал, будто пение Иерихонских труб. Набросившись на Дэниэла, Вольф стал трясти ему руку.

– Добрый день, мистер Ланкастер, как поживаете.

– Вы – мой кумир, всегда им были, – только и сумел выговорить Дэниэл, сраженный крепостью генеральского рукопожатия.

– Да полноте, – отозвался Вольф любезно, но в лице его отобразился немой вопрос. Он явно чего-то ждал. Что ему было нужно? Дэниэл слегка растерялся, по счастью, на помощь пришел секретарь, пробившийся к боссу через толпу приближенных Первого Консула.

– Господин президент, сэр, позвольте обратиться.

– Ну?

– Полагаю, будет в высшей степени прекрасно и уместно, если вы от всех нас, особенно от вас лично, вручите Первому Консулу небольшой подарок в знак нашего глубочайшего уважения и восхищения величайшим политическим лидером современности.

– Вы меня смущаете, – прогрохотал генерал, буквально вырвал из рук секретаря плоский черный футляр, быстро открыл и засиял от восхищения, увидев эксклюзивную модель спин-передатчика Девятьсот Двадцать с корпусом из чистой платины, щедро украшенном алмазами, сапфирами и бриллиантами, со встроенным тепловизором, биосканнером, прибором ночного видения и еще четырьмя десятками дополнительных функций – впридачу к трем десяткам стандартных. Подобную модель Девятьсот Двадцатого невозможно было купить в магазинах. Их собирали вручную с учетом вкусом и предпочтений специально для высочайших особ и персон особой важности. Генерал остался до крайности доволен своим презентом и даже попробовал плоский корпус на зуб.

– Сколько может это стоить? – спросил он Дэниэла с хитрецой.

Секретарь уже успел нашептать Дэниэлу на ухо требуемую реплику, и тот повторил гладко, без запинки.

– Сколько? Сколько могут стоить дружба и уважение? Эти дары поистине бесценны!

Если обойтись без выспренних словес, эксклюзивная модель Девятьсот Двадцатого обошлась Корпорации в триста тысяч полновесных империалов, а Вольф без тени стеснения немедленно запросил тридцать штук таких – для любимых родственников и самых талантливых и выдающихся своих лизоблюдов.

– Будут доставлены к вечеру, – послушно повторил Дэниэл за своим секретарем.

– Вижу, вы еще не до конца освоились в вашей новой должности, мистер Ланкастер, – заметил Вольф с усмешкой.

– Да… сегодня мой первый день, и я еще не освоил всех тонкостей…

Генерала, человека военного, мало волновали разные тонкости. Он был совершенно поглощен новой игрушкой и пришел в неимоверный восторг, обнаружив, что Девятьсот Двадцатый, помимо прочих достоинств, обладает титаническим запасом ударопрочности. На него можно было наступить и даже попрыгать! Проделав это, причем дважды, Вольф едва не разрыдался от умиления.

– Надо же! Ни единой трещинки! Мы должны оснастить этими штуковинами отборные части нашей славной регулярной армии. Разумеется, не такими роскошными, как эта, а специальной армейской модификации. Я бы на вашем месте серьезно задумался на эту тему, мистер Ланкастер.

От секретаря Дэниэл узнал, что Корпорация уже давно предусмотрительно занимается разработкой армейских модификаций Девятьсот Двадцатого, и не замедлил сообщить о том Первому Консулу.

– Отлично, – сказал Вольф, похлопав Дэниэла по плечу, – значит, мы купим их у вас.

Секретарь воззрился на Дэниэла с вящим уважением.

– Какой вы молодец. Всего-то первый день на работе, и уже обеспечили Корпорации военный заказ на пару сотен миллиардов империалов. Директора будут в восторге.

Возможно, но Дэниэла прямо сейчас волновало совсем другое. Когда еще доведется пообщаться с Первым Консулом в столь теплой и непринужденной атмосфере? Скорее всего, никогда, и оттого стоило ловить подходящий момент, то есть, вцепиться в него зубами и когтями. Дэниэл прочистил горло.

– Господин Вольф…

– Зовите меня камрадом, камрад, не сводите на нет достижения нашей величайшей революции, именно, свободу, равенство и братство.

– О? Да. Прошу прощения, камрад Вольф. Могу я побеседовать с вами минутку. Наедине.

– Серьезно? Да. Почему и нет.

Генерал прищелкнул пальцами, и через секунду буквально они остались в кабинете вдвоем. В отсутствии свиты Вольф производил даже более внушительное впечатление. От его пронизывающего взора Дэниэлу захотелось спрятаться под письменный стол, и он с великим трудом преодолел это ребяческое желание.

– Выпьете что-нибудь?

– Да. Стаканчик безалкогольного, мятного и прохладительного, а то в горле пересохло.

Дэниэл подошел к бару, налил мятной сельтерской, положил два кубика льда и протянул Первому Консулу. Вольф залпом выпил, затем сжал руку и раздавил стеклянный стакан с такой легкостью, будто тот был сделан из пластика. Не просто раздавил, а размолол в мелкую пыль, сверкающие струйки которой просыпались сквозь его пальцы.

– Итак, в чем ваши проблемы, мистер Ланкастер. Внимательно слушаю.

– Не знаю, как и начать…

– Начните как-нибудь, я выдержу, – проговорил Вольф насмешливо, – и не бойтесь, я не кусаюсь. Парень я простой, из самого чрева народа.

Называя себя простым парнем, Вольф сильно лукавил. В действительности, он принадлежал к высшей военной касте АААВ Промышленной Зоны Южная Венеция, каковой факт и позволил ему сделать блестящую карьеру. Он начал восхождение на политический Олимп, обещая покончить с этой ужасающей системой специализированных каст, сложившейся на Южной Венеции вследствие древнего эксперимента, связанного с повышением производительности труда, но с годами эта благородная риторика совершенно испарилась из его речей. Странно, но ведь люди меняются, не правда ли.

– Вам это покажется необычным, но я хочу поговорить о луизитанском Культе…

Мощные челюсти Вольфа лязгнули, будто сомкнувшиеся створки медвежьего капкана. Он резко махнул рукой, заставив Дэниэла замолчать.

– Нет, нет, мистер Ланкастер. Перед тем, как заехать к вам, я успел навести кое-какие справки и в курсе ваших личных проблем с Культом Короля. Тогда вы работали в газете «Вестник Республики», и Синдикат получил вам расследование деятельности этой одиозной религиозной организации. Закончилось все прескверно, как я понимаю. Культисты взорвали здание, где находилась редакция «Вестника». А вместе с ним – и прилегающий к зданию жилой квартал. Все сотрудники «Вестника» погибли, а вам удалось спастись чудом. Соболезную, но чем я могу помочь.

– Помогите мне найти заправил Культа…

Вольф прищурился.

– Как я уже упоминал, вы лично занимались расследованием деятельности Культа, и оттого не можете не знать, что руководители Культа мертвы, и на текущий момент культисты представляют собой бессмысленное стадо, оболваненную биомассу, сплоченную разве верой в скорое возвращение Короля… кем бы он ни был.

Дэниэл прикрыл глаза. Его приятель из Синдиката, Бенджамин Хацуми, уже успел сообщить Дэниэлу о катастрофическом провале военной операции на Луизитании, но Дэниэл опасался лишний раз напоминать о том Первому Консулу, благоразумно не желая сердить его. В гневе генерал делался ужасен и чрезвычайно легко и споро спроваживал людей на гильотину.

– Но… культисты все еще на Луизитании…

Вольф кивнул.

– Само собой. Как и планировалось.

– Планировалось? – переспросил Дэниэл изумленно.

– Именно. Поймите, сынок. Сильный, здоровый, могущественный Синдикат нам абсолютно ни к чему. Некогда эти полоумные азиаты с катанами оказались нам небесполезны и, быть может, будут полезны еще какое-то время, но уже не слишком долго. Скоро настанет пора самым решительным образом от них отмежеваться! Вам бы тоже не мешало перестать якшаться с вашими дружками из Крайм-О. Поймите, мистер Ланкастер! Эти люди – первостатейные бандиты! Убийцы! Наркоторговцы! Вербовщики организации похищают из колыбелей невинных детей и превращают в элитных солдат организации!

Дэниэл оказался в причудливом мире, где понятия добра и зла были изрядно смутными и расплывчатыми. Да, бандиты. Да, наркоторговцы. Да, убийцы. Да, вербовщики Синдиката похищали крошечных детей, убивали в них все человеческое и превращали в элитных солдат. Но, по крайней мере, убийцы и бандиты не пытались притвориться другими, благородными и возвышенными, людьми.

– Но… что же с жертвами Культа? Что же со всеми этими несчастными?

– Мы разберемся с этими болванами, как только я покончу с другими, более важными, делами.

– Какими? – поинтересовался Дэниэл неосмотрительно и заслужил холодный взгляд Первого Консула.

– С вашим старшим братом, например. О! Вы довольны моим ответом, молокосос?

Дэниэл решил промолчать. Ради разнообразия. А Первый Консул, напротив, решил разразиться речью. Долгие годы политической карьеры давали знать о себе. Вольф вообще не разговаривал, а произносил речи. Наверное, тем же страстным тоном он за завтраком просил жену передать хлеб и масло.

– Так вот, когда лорда Ланкастера схватят, я распоряжусь, чтобы его сиятельную особу доставили в нашу славную столицу и вздернули при большом стечении публики на центральной площади. А рядом повесят его закадычного дружка, Сэйнта. А также генерала Сабри, этого выродка, предателя и отщепенца, якобы губернатора Дезерет. А рядом, в качестве завершающего штриха этого чудного пейзажа, мы повесим маленького ублюдка, Константина.

– Собираетесь вздернуть шестилетнего мальчика? – брякнул Дэниэл и немедленно раскаялся в том, что нарушил обет молчания. Черт возьми! Кто тянул его за язык!

– Вы ведь и сами прекрасно понимаете, он не просто маленький мальчик, а сын своего отца! Или, по-вашему, для меня лозунг смерть диктатуре – всего лишь популистский набор бессмысленных звуков?

– Нет.

– А для вас?

– Нет.

– Так-то гораздо лучше! – рявкнул генерал Вольф.

А затем… достал опасную бритву с перламутровой ручкой.

На мгновение-другое в голову Дэниэлу взбрела мысль, будто генерал собрался побриться, но Вольф брился этим утром, и теперь у него на уме было совсем другое. Он запрокинул голову и твердой, уверенной рукой, глубоко-глубоко полоснул себя по горлу…

Дэниэл не ожидал подобного поворота и не успел ничего предпринять. Но, даже если ожидал бы, все равно бы не успел. Будто стальная молния сверкнула, и вот, Первый Консул Республики медленно запрокинулся на спину с перерезанным горлом и, обливаясь кровью, грузно рухнул на ковры, напоминая громадного загарпуненного кита. Дэниэл попятился, зажимая рот ладонями и давя рвущиеся наружу отчаянные, дикие вопли.

– Что… черт возьми, это такое?

Надо было позвать врача. Однако Дэниэлу сразу же сделалось кристально ясным, что никакой врач Вольфу уже не поможет. Первый Консул был мертв. Самый могущественный человек государства был мертв! Мертвее некуда!

Через секунду в кабинет ворвались охранники Вольфа. Дэниэл понял, что сейчас они его расстреляют, а потом уже будут разбираться, что тут, собственно, произошло. Но стрелять они не стали, а заперли двери, склонились над телом и попытались оказать боссу первую помощь. Через минуту или две они убедились, что их старания тщетны, и выпрямились. К тихому ужасу Дэниэла, один из штурмовиков без тени почтения пнул безжизненное тело шефа носком тяжелого армейского ботинка.

– Ну, вот, опять! И это уже второй лишь за последний месяц! Теперь ждать целые сутки, пока пришлют нового дубликата!

– Главное, что каждый последующий тупее и злее предыдущего, – охотно включился в беседу другой штурмовик.

– Да, верно, но где он каждый раз умудряется достать бритву? Жена говорила, что проверяла его одежду перед выходом. Может, Вольф сунул эту штуку прямо в зад?

Дэниэл понял, что здесь происходит нечто, неподвластное его разуму. Он выдохнул, слишком глубоко и слишком шумно, и тотчас двадцать человек штурмовиков синхронно развернулись в его сторону.

– Вам нехорошо? – спросил один из них заботливо и дружелюбно. – Вы так побледнели.

– Я…

– Может, пойдете, приляжете, пока парни уберут этот… небольшой кавардак.

Дэниэл ушам не верил. Они называли самоубийство Первого Консула небольшим кавардаком? Что здесь творилось?

– Как…, – начал он и тотчас замолчал, когда они нацелили ему в живот дула лучевых винтовок.

– Не надо задавать вопросов. Никаких вопросов. Иначе вы сами очень быстро превратитесь в труп. В молодой, красивый труп. А ведь мы все очень этого не хотим, не правда ли